Страница 15 из 51
Однако Эндрюс, похоже, забыл о своих первоначальных планах. Когда он наклонился вперед, перегибаясь через стол, он буквально кипел от ярости.
-- Слушай меня, ты, дерьмо собачье,-- начал он без всяких предисловий.-- Если ты мне еще раз такую штуку выкинешь -- я тебя пополам разрежу и скажу, что так и было, понял меня?!
Клеменс не впервые присутствовал при таком приступе бешенства, поэтому он и не подумал оскорбиться. Тут действовал принцип "на больных не обижаются", причем действовал в самом прямом смысле этого слова: Эндрюс, конечно, не был вполне вменяем, -- во всяком случае, во время подобных припадков.
-- Боюсь, я не совсем понимаю...
-- Брось, все ты понимаешь! -- Эндрюс сам поддерживал накал собственной злости, не давая ей остыть.
-- И все-таки я ничего не могу понять. Может быть, вы соизволите мне объяснить, господин директор? -- в последнюю фразу Клеменс вложил изрядную порцию яда. У него был соблазн тоже перейти с директором на "ты" и тем ввести его в состояние, близкое к инсульту. Однако цель его была не поддразнивать Эндрюса, а извлечь из него всю возможную информацию. Да и держать его подольше здесь, в этой комнате, тоже было бы неплохо: кто знает, нашла ли уже Рипли то, что искала, в грудах выброшенного на свалку хлама или нет?
-- В семь часов утра с нами связались по каналу высшего уровня коммуникации. Понимаешь, высшего, во всех аспектах: срочности, значения и секретности! Да мы за все существование колонии не получали такого вызова!
Врач не отвечал. В мозгу его происходила лихорадочная работа: семь часов утра -- это до вскрытия или после? Нет, много раньше: в морге они были уже около девяти. Вот почему эта парочка прибегала туда уже "на взводе"...
-- Им нужна эта женщина, это стерва! Требуют, чтобы мы присматривали за ней, нянчились с ней, оберегали от всех возможных опасностей! -- Директор будто выплевывал эти слова -с гневом и отвращением. Он уже было успокоился, но теперь снова начинал входить в раж.
Клеменс все еще продолжал молчать, обдумывая услышанное.
-- Зачем? -- спросил он наконец.
-- Не знаю, да и плевать мне на это! Это меня не интересует. Меня вот что интересует: какого черта ты выпустил ее из лазарета?!
Клеменс вздернул брови в несколько показном удивлении:
-- Я полагал, что этот вопрос уже выяснен. Хорошо, если вы хотите, я повторю. В морге она была со мной, а необходимость ее прихода туда объясняется...
-- Ты думаешь, что можешь водить меня за нос? -- Эндрюс злобно ощерился.-- Я не про морг тебе говорю, господин доктор! Она минимум еще дважды выходила! Один раз -- в столовую, а второй -уж не знаю, куда, но было это сразу же после гибели Мэрфи!
Все это директор выпалил без передышки. Сделав новый вдох, он заговорил уже тоном ниже:
-- Только не надо делать мне удивленные невинные глаза. Учти, я знаю все, что творится в этой тюрьме. Все! А если я и не всегда показываю свое знание -- то это уж другой вопрос... Господи, этот несчастный случай! Наши идиоты и так заведены, а тут еще эта сука среди них разгуливает... Вот еще горе на мою голову!
Да, он знает все. Клеменс и раньше понимал, что директор не так-то прост, что носимая им личина властного и недалекого хама -- лишь маска, соответствующая должности. Хотя надо признать: эта маска пришлась Эндрюсу настолько к лицу, что едва ли она уж вовсе не совпадает с его подлинной сущностью.
-- Ну что ж, не буду спорить -- она выходила. Хотя оба раза это делалось без моего ведома и даже вопреки моим указаниям. Но не силой ведь мне ее удерживать! И не запирать же ее на замок, верно? В конце-концов, это ваша забота. Я не тюремщик, я -врач.
Упираясь костяшками пальцев в стол, директор приподнялся, нависая над Клеменсом. Теперь они едва не соприкасались лицами.
-- Мы оба прекрасно знаем, кто ты такой на самом деле,-проговорил Эндрюс негромко, но очень выразительно.
Такого оборота врач не ждал. Он отшатнулся, бледнея.
-- Я думаю, мне лучше уйти... Мне этот разговор становится неприятен, и я имею полное право его не поддерживать.
-- Ну иди, иди, господин доктор,-- насмешливо буркнул директор.-- А я пока расскажу твою подлинную историю твоей новой подружке. Просто так, в целях ее образования.
Клеменс, так и не встав окончательно с сиденья, замер в полусогнутой позе.
-- Сядь! -- приказал Эндрюс.
Врач снова опустился на стул. Эндрюс пододвинул ему стакан с кофейным напитком. Жест примирения? Или, наоборот, попытка окончательно закрепить свою власть?
Нет, скорее, это все-таки действительно примирение. Директор и сам чувствует, что перегнул палку, но открыто признаться в этом -- выше его сил.
Клеменс огляделся вокруг -- и будто впервые увидел директорский кабинет.
"Кабинетом" это помещение можно было назвать лишь с натяжкой: тесная, полупроходная комната, совмещавшая функции рабочего места и спальни; все пространство загромождено стеллажами с документацией. Директор Эндрюс был одет в такую же тюремную робу с меховой оторочкой, что и его заместитель (да и сам Клеменс), сквозь расстегнутый ворот виднелась застиранная нательная рубашка. И -- тот же эрзац-кофе в стакане мутного стекла.
Да, они все здесь в равной степени заложники обстоятельств. От директора до последнего из заключенных.
-- Итак,-- Эндрюс придвинулся к врачу вплотную, и его маленькие колючие глазки вдруг стали внимательными, -- есть ли что-нибудь, что я должен знать, но не знаю?
17
Свалка была огромна, она потрясала своими размерами даже больше, чем морг или столовая. Не зал, а целая пещера, вырубленная в скальной породе. В сущности, даже пятитысячная колония не нуждалась в такой свалке. И действительно, помещение сперва замышлялось как еще один цех (тогда как раз подумывали о расширении производства). Но грянуло сокращение тюрьмы, и новый цех стал не нужен: едва хватало сил справляться с тем, что уже было. И теперь все это обширное пространство было завалено грудами всякого хлама; неровные, идущие грядами с одного края свалки на другой, они напоминали волны. Местами из этих груд, словно купальщики, зашедшие в море по плечи, высились железные скелеты--остовы станков, которые так и не собрались демонтировать.