Страница 16 из 22
Оставили позади 70 км, 100... Дальше сделалось как-то невмоготу. Карне оставил танкетку, они вылезли, осмотрелись. Тишина была такая, что слышалось собственное шуршащее дыхание. Временами казалось, будто они стоят а комнате, где белесый пол плавно загибается кругом кверху, переходя на каком-то уровне в синие стены.
Карне предложил отойти от "Жука", просто чтоб была перспектива. Пошли вперед. Примерно через километр Альбер, более зоркий, воскликнул:
- Смотри! Видишь?
Впереди у горизонта темнело пятнышко. Слава богу, хоть что-то! Они быстро прошли еще километра полтора, и Альбер вдруг остановился. Губы у него побледнели. То, к чему они приближались, было танкеткой.
Подошли к ней. Альбер рассеянно похлопал ладонью гусеницу.
- Слушай, ведь не может быть, чтоб мы шли по кругу. Мы шли по прямой.
- Веселые номера, - Фелисьен закусил губу. - Знаешь, давай сделаем так. Я буду уходить, а ты следи за мной. Буду идти точно по прямой. По компасу... Или ты иди.
Альбер пошагал, часто оглядываясь. Фелисьен с танкеткой делались асе меньше. Затем в какой-то момент впереди точно по его курсу появилось пятнышко. Он обернулся, позади уже никого и ничего не было. Как будто бы Фелисьен и вездеход растворились в воздухе. А пятнышко впереди медленно увеличивалось по мере того, как он приближался к нему; и, наконец, он увидел капитана, опершегося о моторную часть танкетки.
У Фелисьена были какие-то потухшие глаза.
- Чертовщина... Следил за тобой, пока ты не исчез из виду. Потом оглянулся и увидел точку позади. - Он поднялся. - Давай сверим часы. Я пойду, ты отметишь время, когда меня не станет видно. А я - время, когда замечу тебя и "Жука" впереди.
А солнце так и стояло в зените.
Попробовали иначе. Стали спиной друг к другу и пошли опять прямо по гирокомпасу.
На этот раз Альбер шагал около часа, пока не увидел впереди точку. Она росла не быстро. Это был Фелисьен. Встретились; каждый посмотрел на гирокомпас, сравнили. Да, так они и шли, как начинали. Но встретились.
Затем чуть охрипшим голосом Альбер сказал:
- А где "Жук"?
Вездехода не было. Белый бетон простирался до горизонта, и ни зернышка на нем.
Сделалось жутковато. Уже одолевала усталость. Глаза болели от белизны, от однообразия. Хотелось есть, еще больше - пить. А не было при себе ни еды, ни воды.
Фелисьен, подумав, сказал:
- Попробуем идти дальше, как я шел. "Жук" должен быть где-то на этой же прямой. Мне кажется, что ты шагал быстрее меня. Не в том месте встретились.
Пошли. Один километр остался позади, другой... десятый... Танкетки не было, Остановились. Фелисьен вытер пот.
- Глупо, что не взяли воды, когда уходили от "Жука". - Губы у него опухли и обветрились. - Моя вина.
Альбер пожал плечами.
- Кто мог думать... Слушай, я еще одну штуку хочу проверить. Сядь тут.
Он опять пошел от Фелисьена. Брел, пока не увидел пятнышко. Оглянулся, позади уже никого не было. Тогда он вернулся на несколько шагов, и темная точка - Фелисьен - появилась, где раньше была. А та впереди, только что возникшая, исчезла. Ладно! Он стал спиной к линии своего движения. Сделал шаг влево, точка явилась слева, шагнул вправо - Фелисьен возник справа. Он подумал: "С ума я схожу, что ли? Как будто два Фелисьена... Вероятно, я просто спятил. Еще давно. Когда мы приблизились к Венере и вошли а слой облаков. - Затем он одернул себя: - Ерунда! Так нельзя, надо бороться". Ему было все равно, какого Фелисьена выбирать - правого или левого, он простоял минуту, размышляя. Потом, плюнув, пошагал ни к тому, ни к другому, а просто вперед. Шел-шел и даже усмехнулся злобно, когда на горизонте появилась точка. Хоть в этом было какое-то утешенье - куда б они ни шли, все равно идут один к другому. Не потеряются.
Фелисьен, сидя на земле, рассматривал что-то. В руке у него была авторучка.
- Знаешь, пытаюсь написать, но не оставляет следов. И карандаш тоже пробовал... Эта штука ничего не принимает.
У Альбера вдруг отчаянно заболела голова. Раскалываясь. Фелисьен посмотрел на него, затем на часы.
- Знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как мы выехали? Девятнадцать часов. Давай ляжем и поспим.
Легли, где стояли. Альбер глянул на лицо друга, и сердце у него забилось сильно-сильно. У капитана на левом виске был шрам - в детстве приятель попал стрелой из лука. На левом виске - Альбер точно помнил. А теперь он был на правом!
Летчик открыл было рот, затем подумал, что лучше промолчать. И так слишком много чудес. Ну его к дьяволу!
Но капитан сам как-то странно смотрел на товарища.
- Слушай.
- Ну?
- Как будто бы у тебя этот карман на куртке был с левой стороны.
- И что?.. Он и есть с левой.
- Как? Ведь это же у тебя правая рука.
- Которая?.. Почему? Это у меня левая.
- Ну что ты!
- Естественно, левая. Тут у меня сердце - я его слышу... А вот у тебя...
- Что у меня?
- Ладно. Ничего. Давай спать, а то вообще тронемся.
Пока засыпали под палящим солнцем, накрыв головы куртками, пилот подумал, что он одно время не любил Счастливчика Карне. В школе космонавтов. Уж слишком гордо тот держался. За ужином скажешь: "Передать тебе сыру?" Он посмотрит: "Сыр?.. Вечером?" И кажешься себе олухом, не знающим очевидных вещей. Или спросишь; "Читал "Стамбульский экспресс" Грэма Грина?" И опять: "Грина?.. Кто теперь читает Грина?" Но затем Альбер понял, что у Карне это было просто потому, что его считали выскочкой. Прорывшимся в космонавты из-за знаменитого отца. И он клин клином вышибал. После-то они сдружились... А вот теперь умирать вместе.
7. Север ГАНСОВСКИЙ
Проснулись через четыре часа, как привыкли за время полета. Оба были уже ослабевшими. Оставили на земле фотоаппарат, пошли и через час пришли к нему. Снова оставили и пришли через полчаса. Потом через пятнадцать минут - просто он исчезал сзади и появлялся впереди. Тогда подняли его, чтоб не мучить себя этой неразрешимостью. Было впечатление, что кто-то из них вывернулся наоборот. Во всяком случае, когда стояли друг против друга, получалось, что левая против левой. Но было непонятно, кто именно вывернулся.
Брели, поддерживая друг друга.