Страница 22 из 115
Но что нас больше всего, как христиан, интересует, так это те самоистязания, то самоотрицание, которые возлагали на себя древнейшие христиане. Так, например, Симеон Столпник провел не менее тридцати лет на столбе, а св. Антоний одно время пролежал даже в гробу и довел религиозное подавление человеческих желаний и всякого самочинного проявления плоти до того, что не сбрасывал у себя с тела неприятных насекомых, никогда не мылся и не чистился. И о благочестивой Сильвании, интересным знакомством с которой я обязан, впрочем, только "Истории культуры" Кольба, рассказывают, что эта "чистая душа в возрасте 60 лет не мыла ни рук, ни лица, ни какой-либо другой части своего тела, за исключением кончиков пальцев, когда она принимала святое причастие". Какой нужен для этого героический сверхнатурализм и сверхгуманизм, чтобы преодолеть естественное влечение к чистоте, чтобы отказаться от благодетельного, разумеется, эгоистического чувства, связанного с освобождением тела от всякой нечисти. Я выставляю эти примеры против религиозных абсолютистов; они не могут отвести их как заблуждения и глупости.
Правда, приведенные примеры, это - порождения религиозного бессмыслия и религиозного безумия. Но безумие, глупость, сумасшествие являются также принадлежностью психологии или антропологии, как и философии и истории религий, ибо в религии не действуют и не выявляются какие-либо другие силы, причины, основания, чем в антропологии вообще. Считает же религиозный человек именно болезни, как телесные, так и душевные, чудесными, божественными явлениями. Так еще и до сих пор, как замечает Лихтенштедт в своих "Причинах большой смертности годовалых детей" в России "суеверие рассматривает многие болезни детей, особенно, когда они выражаются в судорогах, как что-то священное и неприкосновенное". Всякого рода сумасшедшие и юродивые и поныне считаются у многих народов за боговдохновенных людей, за святых. К тому же, как ни бессмысленны отмеченные нами виды человеческого самоотрицания, они - необходимое следствие того принципа, который и сейчас еще держится в головах наших теологов, философов и вообще верующих. Раз я выставляю своим принципом самоотрицание или растворение в фантастическом существе религии и теологии, то я не вижу, почему бы мне не отрицать, как всякое другое влечение, и естественное стремление к передвижению, желание смыть грязь со своего тела, желание ходить выпрямившись, а не ползать на четвереньках, как это делали многие святые. Все эти влечения с точки зрения теологии - эгоистические по своей натуре;
ибо их удовлетворение сопряжено с удовольствием, с хорошим самочувствием. Стремление стоять прямо имеет своим источником человеческую гордость и высокомерие и находится поэтому в прямом противоречии с тем верноподданничеством, которое нам предписывает теология.
Все те, кто изгоняет из религии принцип эгоизма, - в широком, как я должен постоянно повторять, - смысле этого слова, являются в основе своего существа, как бы они ни затушевали это философскими фразами, религиозными фанатиками, они еще сегодня, если не телесно, то духовно, стоят на точке зрения христианских святых-столпников, они еще и сегодня, но теоретически, а не чувственно, как делали древние и еще в настоящее время делают чувственные первобытные народы, приносят своему богу в жертву человека; еще и сегодня не смывают они из религиозного предубеждения и предрассудка грязь со своих глаз и своей головы, хотя в противоречие со святой Сильванией - их идеалом, из непоследовательности и грубого эгоизма (ибо грязь в глазу, по крайней мере духовном, не так тягостна, потому что не так очевидна, как на остальном теле), - они и удаляют эту грязь со своего тела. Если бы они вымыли свои глаза в холодной воде природы и действительности, то они бы поняли, что самоотрицание, при всем его религиозном значении, не есть сущность религии, но что только они сами глядят на человека, а потому и на религию, ослепленными глазами. С высоты своей кафедры и своего амвона они не замечают той эгоистической цели, которая лежит в основе этого самоотрицания, а именно не видят, что люди в практической жизни вообще умнее, чем теологи на амвоне и профессора на кафедре, а потому и в религии следуют не за философствованием о религии, а за своим разумным инстинктом, который предохраняет их от бессмыслицы религиозного самоотрицания, и даже тогда, когда они в эту бессмыслицу впадают, подсовывают ей все-таки еще человеческий смысл и цель.
Почему же человек отрицает себя в религии? Чтобы приобрести благоволение к себе своих богов, которые все ему предоставляют, что он только пожелает. Строгостью своего подвижничества "можно богов заставить удовлетворить всякую просьбу и даже исполнить тотчас же то, что есть в мыслях" (Болен, "Древняя Индия", т. 1). Человек отрицает себя, стало быть, не для того, чтобы себя отрицать - такое отрицание, где оно встречается, есть чистейшее религиозное безумие и бессмыслица, - он отрицает себя, по крайней мере, там, где человек владеет своими человеческими чувствами, чтобы через это отрицание себя утвердить. Отрицание есть лишь форма, средство самоутверждения любви к себе. Всего отчетливее в религии это выявляется в жертве.
ДЕВЯТАЯ ЛЕКЦИЯ.
Жертва есть предмет, на примере которого делается очевидным, что самоотрицание в религии есть лишь средство, лишь не прямая форма и способ самоутверждения. Жертва есть отчуждение блага, дорогого для человека. Но так как высшее и самое дорогое благо в глазах человека есть жизнь, так как высшему можно жертвовать только высшим, только этим его почтить, то жертва там, где лежащее в основании ее понятие реализуется полностью, есть отрицание, уничтожение живого существа и, так как высшее живое существо есть человек, отрицание человека. Мы в данном случае имеем опять, независимо от цели человеческого жертвоприношения, о которой нам надлежит говорить, доказательство того, что для человека нет ничего выше жизни, что жизнь по своему рангу равняется с богами; ибо в основании жертвы лежит - по крайней мере вообще говоря - сопоставление равного с равным; богам приносится лишь то, что одинаково с ними по смыслу, что им подобно; человек жертвует поэтому своей жизнью только для богов, ибо в глазах богов, как и людей, жизнь есть высшее, самое чудесное, самое божественное благо - стало быть, благо, которому боги не могут противостоять, которое подчиняет волю богов человеку.