Калевала

К ней пришел ее желанный.

Старый, верный Вяйнямёйнен

Без сапог бежит поспешно,

Без чулок туда стремится,

Добежал он до девицы

И волос у девы просит,

Говорит слова такие:

"Дай волос своих, девица,

Дай кудрей твоих нежнейших,

Чтоб они пошли на струны,

Стали вечною усладой".

И дала волос девица,

Подала волос тончайших,

Подала пять шелковистых,

Шесть и семь ему достала.

Струны кантеле явились,

Голоса отрады вечной.

Было кантеле готово.

Сел тут старый Вяйнямёйнен,

Сел на самый нижний камень,

На ступеньку возле двери.

В руки кантеле берет он,

Взял к себе свою отраду,

Повернул он выгиб к небу,

А основу на колени

И настраивает струны,

Он настроил их как надо.

Вот настроил эти струны,

Музыки родник наладил.

Кантеле взял на колени,

Поперек его поставил;

Вот бегут по струнам пальцы,

Все пять пальцев пробегают,

Пальцы струны рвут с весельем,

Перепрыгивают быстро.

Начал старый Вяйнямёйнен;

Он на кантеле играет.

Пальцы тонкие он выгнул,

Приподнял большие пальцы.

Зазвенела тут береза,

Тут зеленая запела,

Пела золото-кукушка,

Нежно пел девичий волос.

Заиграл сильнее старец.

Струны кантеле ликуют,

Скачут горы, рвутся камни,

Скалы все загрохотали,

Рифы треснули морские,

Хрящ на волнах закачался;

Сосны с радости плясали,

Пни скакали на полянах.

И все Калевалы жены

Тут работу побросали;

Как река, текут на звуки,

Как поток, туда стремятся.

Молодицы шли со смехом,

Шли веселыми хозяйки,

Чтоб игру его послушать

И, ликуя, восторгаться.

Все мужчины, сколько было,

Все стояли снявши шапки,

Сколько ни было там женщин,

Все рукой подперли щеки;

Девушки все прослезились,

Парни стали на колени,

Звукам кантеле внимали,

Звону чудному дивились.

Как одни уста, все люди,

Как один язык, сказали:

"Мы доселе не слыхали

Здесь игры такой прекрасной,

Никогда в теченье жизни,

С той поры, как светит месяц".

Чудный звон летит далеко,

Мчится через шесть селений:

Никого там не осталось,

Кто б не шел игру послушать,

Ту игру с прекрасным звоном,

Это кантеле звучанье.

Все, как есть, лесные звери,

Когти подобрав, расселись,

Чтобы кантеле послушать

И, ликуя, восторгаться.

И воздушные летуньи

Разместились все на ветках;

Разные морские рыбы

К берегам плывут поближе;

Из земли выходят черви,

Из земли ползут наружу,

Извиваются, чтоб слушать

Кантеле тот звон прекрасный,

Вечную его отраду,

Вяйнямёйнена искусство.

Старый, верный Вяйнямёйнен

Удивительно играет,

Издает он чудно звуки.

День играл он и другой день,

Он играл без передышки,

На заре поевши хлеба,

Подпоясанный все так же

И в рубашке той же самой.

Он в своем играл жилище,

В собственном сосновом доме:

И звучала кровля дома,

И дрожал весь пол жилища.

Потолок пел, пели двери,

Восклицали все окошки,

Каменная печь качалась,

Притолоки все звучали.

Он пошел еловым лесом,

Он побрел сосновой рощей

Кланялись ему все ели,

И к земле склонялись сосны;

Шишки с них упали наземь,

Иглы их к корням упали.

И проходит ли по рощам,

Приближается ль к кусточкам,

Рощи весело играют,

И кусточки веселятся.

Все цветы с любовью смотрят,

Нагибаются сучочки.

РУНА СОРОК ПЯТАЯ

1. Хозяйка Похъёлы насылает на Калевалу ужасные болезни.

2. Вяйнямёйнен исцеляет народ мощными заговорами и мазями.

Лоухи, Похъёлы хозяйка,

Весть услышала однажды,

Весть о Вяйнёлы расцвете,

Калевалы процветанье

Через те обломки Сампо

И кусочки пестрой крышки.

Позавидовала сильно,

Стала думать неустанно,

Смерть какую уготовить

И наслать какую гибель

Людям, в Вяйнёле живущим,

Детям Калевы отважным.

Обратилась с просьбой к Укко,

Умоляет бога грома:

"О ты, Укко, бог верховный!

Калевы народ сгуби ты,

Погуби железным градом,

Стрелами с концом из стали!

Им пошли болезней лютых,

Уничтожь их род противный,

Чтоб мужи погибли в поле,

В хлеве женщины погибли!"

Дочка Туонелы слепая,

Ловьятар, старуха злая,

Гаже всех рожденных Маной,

Всех ее детей противней,

Бедствий всех была истоком,

Целой тысячи пороков,

Лик она имела черный

С кожей мерзковолосатой,

Дева Туонелы слепая,

Черноликая девица

На тропе постель постлала,

Ложе в месте неудобном,

И легла она под ветром,

Улеглась под непогодой,

На сквозном ветру холодном,

На ветру холодном, раннем.

Поднялся ужасный вихорь,

От востока зашумел он,

Плод надул он глупой деве,

Чрево бременем наполнил

На полянах без деревьев,

На лугах, травы лишенных.

И носила тяжесть чрева,

Полноту свою со скорбью;

Два, три месяца носила

И четвертый месяц, пятый

И седьмой, восьмой носила

И девятый также месяц,

А по счету старых женщин,

Полдесятого носила.

Вот истек девятый месяц,

И десятого в начале

Твердой сделалась утроба,

Мучит деву сильной болью;

Но родов не получалось:

Не зачатый - не рождался.

С места тут она уходит,

На другом ложится месте,

И пошла родить блудница,

Непотребная, от ветра,

Меж двух скал в средине самой,

Где пять гор сошлись в ущелье,

Но родов не получалось:

Не зачатый - не рождался.

Вновь подыскивает место,

Облегчить утробу хочет

Около болот зыбучих,

У источников ревущих:

Но найти не может места,

Чтоб от плода разрешиться.

Хочет скинуть порожденье,

Бремя выпустить желает

В пену бурного теченья,

В страшные водовороты,

В глубь пучины трех порогов,

К девяти крутым стремнинам,

Но родов не получалось:

Не зачатый - не рождался.

Стала скверная тут плакать:

Страшно чудище ревело,

И куда идти - не знала,

И куда бы ей деваться,

Чтоб свободным сделать чрево,

Чтоб детей родить скорее.

С облаков сказал всевышний,

Так создатель молвил с неба: