Страница 7 из 45
В большом длинном стекле позади стойки отражалась дверь в бар. Когда в ней показалась Рут, Георг обернулся к ней. Она подошла, улыбаясь:
— Привет.
— Привет.
Он слез с табурета, уступая место ей. Она села, а он предложил:
— Может, поищем столик в ресторане?
— С удовольствием.
Они вошли в дверь с надписью золотом РЕСТОРАН. Оркестр играл «The mani love», они устроились у самого танцпола.
— Что будешь пить, — спросил Георг, подзывая официанта,
— Вермут, — сказала Рут.
— Полбутылки вермута и один коньяк, — заказал Георг. Он смотрел на Рут в упор; под глазами у нее легли круги.
— Прости за вчерашнее, — сказал он.
— Давай забудем.
— Хорошо. Договорились.
Появился официант. Оркестр смолк.
— Это я была виновата, — сказала она.
Он не поднял на нее глаз и не ответил.
— Непонятно, чего я обиделась, — сказала она.
— Я не хотел тебя обидеть, я не для того сказал.
— Я знаю, — сказала она. — Забыли так забыли.
— Твое здоровье. Скол.
— Скол.
Они выпили. Но его тянуло покопаться во вчерашнем, забыть не получалось.
— Я сказал это не в обиду тебе, — завел он снова. — Но когда я увидел, как ты оскорбилась, то знаешь — обрадовался. Мне нравится причинять тебе боль.
Он не сказал ничего больше. Не взглянул на нее. Он допил коньяк и поставил стакан в центр стола. Он предложил ей сигарету. Она не сводила с него глаз. Мерцавших беспокойством.
— Ты меня разлюбил? — спросила она.
— Ты мне нравишься, ты же знаешь.
— Ты меня больше не любишь?
Он промолчал. Оркестр заиграл «Nevertheless», с потолка, забивая желтый свет, потекли клубы какого-то красного дыма.
— Прости. Мне тоже жаль. Но это от меня не зависит. Мне б самому хотелось, чтоб было иначе. А вышло так.
Он смолк. Столбик пепла упал на скатерть. Он взглянул на Рут, но разминулся с ее глазами.
— Все было так хорошо, пока было хорошо, — сказал он. — Я мечтал, чтоб это продолжалось. Я надеялся, так будет навсегда. Но ничто не вечно.
Она встала. Слеза скатилась по щеке и капнула на скатерть возле ножки бокала.
— Прости, я на минутку, — выговорила она севшим голосом. — Сейчас вернусь.
— Точно?
Она кивнула, не глядя на него. Он провожал ее взглядом, пока перегородка не скрыла ее. В десять тридцать он попросил счет.
Поминки
Было много венков. Все говорили, каким хорошим, замечательным человеком она была. Я не плакал. Под конец венок положил Георг. Он сказал, что ему нестерпимо больно оттого, что ее больше нет. Он не понимает, почему она ушла до срока, осиротив тех, кто так в ней нуждается. Я и тут не заплакал, я уже выплакал свое. Спели псалом, и гроб вынесли. Он был завален живыми цветами. Когда опускали гроб, Георг положил руку мне на плечо. Из лучших побуждений конечно же, но ему не следовало этого делать, потому что стало только хуже. «Прах ты, и в прах возвратишься». Когда все было кончено, ко мне подошел священник, он взял меня за руку и сказал, что я должен помнить: все, что Господь ни посылает нам — неисповедимый Божий промысл. Я отвернулся. Потом потянулись остальные, все норовили потрясти мою руку, и я спросил Георга, не можем ли мы уйти. Когда мы вышли за церковную ограду, полил дождь. Георг толкнул меня в плечо.
— Пойдем в «Подвальчик» выпьем кофе, — сказал он.
Мы спустились по лесенке вниз, там было полно людей и очень накурено. Мы сели за свободный столик, откуда ноги шедших мимо кафе были видны примерно до колена. Георг подозвал официанта, и я попросил двойной коньяк с сельтерской. Георг взглянул на меня. Официант ждал. Мне то же самое, заказал Георг.
— Не надо стараться все забыть, — сказал он.
— Я не думал забывать.
Официант принес коньяк и сельтерскую. Мы помолчали. Потом подняли стаканы и, не чокаясь, выпили. Георг предложил мне сигарету.
— Нет смысла не говорить об этом, — сказал я.
— Когда говоришь, становится легче, — отозвался Георг.
— Глупо стараться казаться сильнее, чем ты есть.
— Ты держишься молодцом.
— Да, но мне так обидно за нее, так жалко.
— Ну, ну. Теперь все позади.
— Мы собирались летом в Париж. В последние дни она только об этом и говорила.
Георг не ответил, и я отхлебнул из своего стакана. Георг забарабанил пальцами по столу. Я допил и позвал официанта. Я заказал еще коньяк, и тут вдруг из колонок под потолком грянула музыка. Когда ее приглушили, я принялся рассказывать, что еще дважды до этого мы собирались съездить в Париж вдвоем, и ни разу не получилось. Георг бросил, что глупо оплакивать прошлогодний снег, но я возразил: он забывает, что она умерла. Мы выпили, и я стал рассматривать ноги за окном.
— Зато тебе осталось много приятных воспоминаний, — сказал Георг.
— Да уж. Лучше б их не было. Теперь, когда она умерла, они отвратительны.
— Я тебя понимаю.
— Эти воспоминания еженочно не дают мне спать и доводят до слез.
— Это скоро пройдет.
— Тебе виднее.
— Да, я не терял никого из близких, но так устроена жизнь — все проходит.
— А звучит так, будто у тебя богатый опыт.
Он не ответил, и я сказал: не обращай на меня внимания, я так. Все в порядке, сказал он. Мы чокнулись и выпили. Алкоголь начал действовать.
— Проклятый священник сказал, что во всем есть смысл, — сказал я.
— Я слышал.
— Я в это не верю.
— Я тоже.
— Смысла нет ни в чем.
— Золотые слова. Именно это я пытался сказать на кладбище.
— Ты хорошо сказал.
— Правда?
— Никто, кроме тебя, так прямо не сказал о ее незаменимости.
— Спасибо. Я пытался выразить это как можно яснее.
— Хорошая речь — это когда сказано все нужное, но ничего лишнего. Тебе это удалось. Ну, выпили.
Я вышел на минутку. В туалете было слышно дождь. Я вымыл руки и вернулся в зал. К Георгу присоединилась девушка. Астрид. Я знал ее в лицо. Она выразила соболезнования, я пригласил ее на поминки. Она не знала, можно ли улыбнуться, и вид у нее стал немного глупый. Георг сказал, что если бы здесь была Лилли, мы бы провели чудесный вечер. Да вы не смущайтесь, ответил я. Астрид зарделась, а Георг пролепетал, что вовсе не то имел в виду.
— Только не надо показного траура, — сказал я.
— Помимо тебя, мало кто ценил Лилли так же высоко, как я, — отозвался Георг.
Официант принес два стакана и сельтерскую. Я заказал еще коньяк. Георг чокнулся с Астрид. Официант вернулся с моим коньяком, и я тоже чокнулся с ними. Георг улыбнулся мне. Не обращай внимания на мои слова, попросил я. Георг закрыл глаза и улыбнулся. Я не в себе, сказал я. Я впервые осиротел. Выпьем, предложила Астрид. Выпьем, согласились мы.
— Лилли была одним из самых замечательных людей, каких я знал, — заявил Георг.
— Она была слишком хороша, чтобы жить, — поддержал я.
— Не бывает людей, слишком хороших для жизни, — сказал Георг. — Как раз наоборот: в ней не хватает таких, как Лилли.
— Она была сама доброта, в ней совсем не было зла.
— Судя по всему, она была необыкновенным человеком, — вставила Астрид.
— Не надо все опошлять.
— Я не хотела.
— Это звучит пошло потому, что вы не знали ее. Георг, ведь правда, в ней совсем не было зла?
— Она была действительно замечательным человеком.
Мы снова выпили. Георг угостил всех сигаретами. Астрид не сводила с меня глаз. Я был немного пьян. Мы выпили. Георг сказал, что, мол, хорошо пошла. Еще бы, ответил я. И сказал, что угощаю. Мы допили. Официант! — крикнул я. И все соседние столики посмотрели в мою сторону. Тише, шикнул Георг. Официант! — снова крикнул я. Официант пришел и сказал, что, если я не перестану кричать, мне придется уйти. Я совершенно успокоился и сообщил, что мы хотели бы что-нибудь выпить. Вам придется подождать, пока до вас дойдет очередь, ответил он и исчез. Астрид улыбнулась мне. А я ей. Давайте проведем чудесный вечер, сказал я. Давайте забудем, по какому поводу мы здесь собрались.