Страница 9 из 10
*** Когда-то еще в шестидесятых годах Институт отказался от идеи поиска кладов методом "тыка". В какой-то степени этому способствовал Цимлянск, где была проведена теоретическая подготовка. Искать вслепую считалось непрофессиональным делом, хотя в Институте оставался сектор "Опричнина", который занимался поиском библиотеки и сокровищ Ивана Грозного и работал "старым казачьим способом". Прежде всего следовало доказать существование самих сокровищ, просеять всю полулегендарную информацию, найти прямые и косвенные доказательства возможностей и причин, благодаря которым те или иные ценности могли оказаться в земле, под водой, в пещере. Кроме того, выявить, каким способом добывались, за счет чего накапливались и в каких примерно размерах могли быть эти сокровища у конкретного лица, общины, народа. По проекту "Валькирия" лаборатория Русинова занималась геофизическими исследованиями определенных перспективных территорий не на предмет выявления клада, а как раз для того, чтобы доказать существование центров арийской культуры на Северном и Приполярном Урале. Теперь Русинову предстояло по резко сокращенной программе доделать то, что не успел в Институте. Если на склонах и в долинах Уральского хребта существовали города, материальные остатки которых он и искал, то, значит, существовали и "сокровища Вар-Вар". Они могли состоять из священных атрибутов храмов солнца - Ра, где использовались золото и самоцветы. Этот желтый, солнечный металл почитался у ариев как дар Ра и не использовался в качестве денег либо платы в торговле. А украшения из золота были только ритуальными и не могли быть предметом богатства и состояния. Единственным местом, куда можно было перенести храмы солнца, были многочисленные пещеры. В этом слове явственно слышалось сочетание двух слов - "печь пещь", и "Ра" - "солнечная печь" - наталкивало на мысль о подземных храмах, и, возможно, река Печора вытекала из подобных каменных Чертогов. В первый свой маршрут Русинов вышел налегке, с кристаллом и небольшой саперной лопаткой. "Земная" территория "перекрестка" представляла собой старую вырубку уступчатого и некрутого склона, разрезанную почти пополам небольшой горной речкой - притоком реки Березовой. Петру Григорьевичу он сказал, что пошел просто побродить и посмотреть места и потому рыболовных принадлежностей не берет. Пчеловод, как всегда, занимался делом устанавливал возле бани огромный бак, сваренный из нержавейки. - Давай, давай, рыбачок, присматривайся!- весело отозвался он.- Оглядеться - первое дело! "Перекресток" оказался не таким большим, как предполагал Русинов, и имел форму эллипса, вытянутого вдоль хребта, в меридиональном направлении, размерами полтора на два с половиной километра. Однако на такой площади мог вполне разместиться город. Магниторазряженное пространство имело свои внутренние законы: от периферии к центру происходило гравитационное сжатие, отмечаемое гравитационной съемкой. Визуально это можно было определить по растительному покрову - мхи и травы росли кругами, образуя сферические кольца, которые в народе называли "ведьмиными кругами". На спилах же деревьев годовые кольца расширялись не с южной стороны, а с той, которая была обращена к центру "перекрестка", и древесина обычно была на редкость колкой и прямослойной. Кроме того, было замечено, что медведь практически всегда выбирает место для берлоги в немагнитном пространстве, однако никогда не ложится в центре, а ближе к краю. Самый же центр "перекрестка", как и бывает при гравитационном сжатии, выделял тепловую энергию. Здесь обычно очень бурно росла трава- чаще всего крапива выше человеческого роста, а зимой земля не промерзала. Но ни разу Русинов не видел в центре "перекрестка" деревьев либо высоких кустарников. И нельзя было долгое время находиться в центре, тем более ночевать: от легкого, какого-то восторженного состояния начиналось головокружение, шла носом кровь и даже случались обмороки, словно от теплового удара, хотя на ощупь земля была как везде. Оказавшись надолго в таком месте, люди обычно считали, что они перегрелись на солнце, нанюхались какой-то травы или просто переутомились. Отмечая приметы "перекрестка", Русинов прошел его вдоль и поперек, а затем полукругом, стараясь засечь центр. Земля была изорвана гусеницами трелевочных тракторов, завалена сучьями, брошенными деревьями. Множество старых пней торчали вровень с кустами малины - лес рубили зимой. Понять, разобраться в "ведьминых кругах" было невозможно: нормальное развитие растений было нарушено. Лишь к вечеру, среди этих завалов и зарослей, он отыскал крапивный пятачок и неожиданно обнаружил, что это была когда-то глубокая и обрушившаяся яма. Вытащенные со дна ее валуны давно уже вросли в землю и замшели. Стараясь не обжечься, он спустился вниз: морена оплыла, однако яма и до сих пор была в полтора человеческих роста. Кто ее выкопал? Зачем? И именно тут, в самом центре "перекрестка"? Неужели уже кто-то пробовал делать раскопки? Но ведь бессмысленно копать здесь, когда рядом речка, промывшая морену до коренных пород. Легче всего сделать там расчистку обнажения и посмотреть разрез. Раздумывая над этим, Русинов вернулся на пасеку, но решил пока ни о чем не спрашивать Петра Григорьевича, чтобы не возбуждать его интерес. Он заметил, что хозяин пасеки хлопочет у бани и что-то варит в огромном чане из нержавейки, под которым тлеют угли и курится дымок. Русинов спрятал кристалл, бросил лопатку и пошел к Петру Григорьевичу. - А-а! - обрадовался тот.- Рыбак-рыбачок! Вот, наверное, проголодался! - Ты не уху ли варишь?- засмеялся Русинов, кивая на чан. - Уху?- развеселился пчеловод.- Пожалуй, верно, уху! Из него можно такую уху сварить! И солить не надо! Русинов подошел к чану и заглянул через край: на топчане, по горло в каком-то буроватом отваре лежал человек - мужчина лет шестидесяти. Он был острижен наголо, болезненное, изможденное лицо, глаза прикрыты темными очками. Русинов по одному торчащему из воды колену и руке определил, что человек болен какой-то болезнью, поражающей суставы, возможно полиартритом. - Не знал, что ты еще и врачеватель,- проговорил Русинов.- На все руки мастер... Его поразило лицо человека в чане - белое, словно безжизненное. Лишь губы выделялись да слегка алели вздутые от тяжелого дыхания ноздри. Что-то знакомое было в этом лице! Если бы не эти черные очки, Русинов бы, возможно, признал его. - Вот, попользовать привезли,- сказал Петр Григорьевич, пошевеливая угли под чаном.- Совсем пропадает человек, а больницы не принимают. - Пить,- попросил человек и слегка пошевелился. - А, пермяк-солены уши, ожил! - обрадовался пчеловод и налил из двухведерной бутылки воды в кружку и подал. Больной потянулся рукой с узловатыми пальцами, но мимо кружки. Он был слепой! Петр Григорьевич вложил ему кружку в ладонь. - Ну, ты лежи, отмокай... А я пойду рыбака покормлю! "Пермяк" ничего не ответил, осторожно глотая воду. - Не суетесь, Григорьевич,- остановил его Русинов.- Я сам... - Сам так сам! - согласился тот.- Борщ в печи горячий, а медовуха в закутке. Выпей с устатку-то! Вон как нарыбачился! - Да я не устал... - Вижу, не устал. Ноги едва волочишь. Русинов прошел в избу, достал из печи чугунок - от запаха потекли слюнки. Петр Григорьевич обычно готовил на улице, где стояла летняя печь под навесом, а тут, в жару, зачем-то протопил русскую печь в избе, и теперь от нее полыхало жаром. Пришлось открыть окно и двери, завешанные марлей. Русинов сунулся в корзину с крышкой, где пчеловод держал хлеб, и обнаружил свежий, еще теплый каравай, выпеченный на поду. А говорил, лень хлеб печь! Он сел за стол в предвкушении крепкого обеда- аппетит в экспедициях всегда был хороший,- и тут выяснилось, что борщ и хлеб совершенно несоленые. Пчеловод мог оплошать с борщом, но почему же не посолил тесто? Русинов потянулся за солью и в это мгновение вспомнил Авегу. Он ел несоленую пищу! И теперь пчеловод специально варил и пек без соли для незнакомца, отмокающего в чане с отваром. Да ведь он чем-то похож на Авегу! Такое же мужественное и мудрое спокойствие в лице, разве что утомлен болью, болезнью. И слепота... Авега имел очень острое зрение, однако у него было заболевание суставов отложение солей! Русинов мгновенно потерял аппетит. Через силу он похлебал борща, присолив его, выпил холодного чая - некогда самовар греть! - и пошел к бане. Привезти сюда слепого человека мог лишь шофер лесовоза- другой машины за весь день не было на дороге, а сам он прийти сюда не мог. Откуда же его привезли? Петр Григорьевич хлопотал возле пустого чана - смывал остатки отвара чистой водой. Топчан, который устанавливался на дне чана, сушился у стены бани. Самого больного нигде не было видно. - Ну что, ушел несолоно хлебавши?- засмеялся пчеловод.- Забыл предупредить, что нынче у нас обед несоленый, диетический. - Ничего! - отмахнулся Русинов, делая вид сытого человека.- Я и диетический умял... Он поставил кружку на лавочку и взял бутыль с водой. - Черпай вон из ведра,- посоветовал Петр Григорьевич.- Ты эту воду пить не станешь. - А что? - Дистиллированная! Тоже диетическая. Русинов напился из ведра, присел, с удовольствием вытянув ноги. - Может, помощь нужна? - спросил он.- Я врач, так что не стесняйся, говори. - Чем ему поможешь?- вздохнул Петр Григорьевич.- Сорок лет соль рубил, просолен вон - в чану вода аж горькая после него. - Шахтер? - Да... Тут у всех одна болезнь. Соляные копи кругом, солеварни... Вот и грызет суставы. Как поход твой? Посмотрел? - А что с глазами-то? - будто между прочим спросил Русинов. - Вроде катаракта, сказал... Ослеп... Красивые у нас места! Он отвечал неохотно: чувствовалось, пытается уйти от подобных разговоров, и Русинов подыграл ему: - Места - слов нет! Хоть оставайся и живи. Слепой, скорее всего, был в бане - деваться тут больше некуда, однако Русинов никак не мог найти причины, чтобы войти туда либо, напротив, выманить его на улицу. - Пожалуй, я палатку сегодня поставлю,- сказал он.- Вон там, на горке. - Что так? - озабоченно спросил пчеловод.- В избе-то лучше. - Жарко,- признался Русинов.- Да и печь сегодня натоплена... Мне в палатке привычнее, свежий воздух... - Ну, смотри,- сдержанно проронил Петр Григорьевич.- Жар костей не ломит... - Да и больной же у тебя,- добавил Русинов.- Неловко место занимать. - Больному место найдем,- неопределенно заметил пчеловод.- А ты иди под крышу. Вдруг ночью дождь или что... - Мне дождь - не помеха! - засмеялся Русинов.- Ты посмотри на мою палатку! Он понял, что путает какие-то планы пчеловода, и тем более решил спать на свежем воздухе: надо прояснить обстановку, узнать, что за "пермяк" поселился на пасеке. Палатка у него действительно была надежная- с надувным полом и крышей из прорезиненной ткани. Зато стенки в летнем варианте - легкие, сетчатые. Он установил ее на взгорке, чуть выше избы, откуда хорошо просматривались баня и речка, перегнал туда же машину и расположился на ночлег. Было уже темно, а пчеловод все еще хлопотал по хозяйству - подтапливал баню, относил туда белье, потом ловил пчел возле летков и, похоже, пользовал "пермяка" ядом. Угомонился лишь к полуночи, оставив больного в бане. Две лайки, мирные и лохматые, тоже побегали по косогорам и спрятались в подклете. Русинов вставил в прибор ночного видения свежий аккумулятор и тихо выбрался из палатки. Ночь была светлая, но лес и густой подлесок чернили землю. На чистых луговинах скрипели коростели, в прибрежных кустах бесконечно пели птицы, голоса которых было не различить в хоре, и где-то далеко, в молодых сосняках, трещал одинокий козодой. Трава была еще горячей, а в воздухе остро и повсеместно пахло нектаром. Окольным путем Русинов приблизился к бане и затаился возле берега. Внизу журчала вода и позванивали редкие комары над ухом. Русинов сидел возле бани уже около часа, когда неожиданно заметил Петра Григорьевича. Он неслышно вышел из дома и шел к его палатке: наблюдать за ним можно было и без прибора- на взгорке хватало света. Вот остановился возле машины, потом склонился к сетчатой стенке палатки и долго слушал, затем распахнул вход... Не прост был старый киноактер и философ! Прежде чем сделать какое-то свое дело, проверил, где гость. А гостя нет! Потому и не хотел отпускать из избы... Русинов неслышно отошел в темноту кустов и затаился, потому что Петр Григорьевич направился к бане. Остановился у чана, огляделся, негромко посвистел и снова прислушался. На свист прибежали собаки, завертелись у ног, а одна вдруг насторожилась, обернувшись к кустам, под которыми сидел Русинов. Пчеловод погладил ее, приласкал, пробормотал что-то и сунулся в баню. - Ну, жив, пермяк-солены уши? - громко спросил он. В ответ послышался тихий, неразборчивый голос. Лайка подбежала к Русинову и заластилась - эти собаки, похоже, любили всех встречных-поперечных, лишь бы был человек. - Потерпи, брат, потерпи,- доносился голос пчеловода.- Через недельку полегчает... Скоро он свистнул собак и направился к дому. По пути как бы мимоходом сдернул с веревки большое махровое полотенце, что вечером повесил сушить, однако, взойдя на крыльцо, бросил его на перила. Стукнула дверь, и все смолкло. Можно было выходить из укрытия, ничего интересного уже не будет. Смущало лишь это его последнее действие с полотенцем. Зачем снимать с веревки, если оно наверняка не просохло? Вроде бы мелочь, случайность, но что-то в этом было. Русинов осторожно прокрался к крыльцу и пощупал полотенце - мокрое! Хозяйственный пчеловод совершил очень не хозяйственный поступок, и требовалось немедленно это исправить. Русинов аккуратно развесил его на веревку, точно туда, где оно висело, затем отнес прибор в палатку и вернулся в дом. На цыпочках он вошел в избу, почесываясь, стянул куртку. - Что, рыбачок, заели?- из темноты спросил пчеловод. - Ну вот, разбудил,- пожалел Русинов.- Заели- не то слово. Дыра у меня там в углу! Комаров налетело!.. - Я тебе говорил! - назидательно сказал Петр Григорьевич.- Давай ложись, романтик... Русинов лег в постель, блаженно вздохнул, проговорил, засыпая: - Сейчас бродил вдоль речки... Птицы поют! И правда, век бы жил. В избе было душновато, хотя от окон сквозь марлю тихо струился насыщенный запахом нектара воздух. Петр Григорьевич спал за перегородкой, и его дыхание умиротворяло, навевало сон. Русинов встряхивал головой, драл глаза и задерживал дыхание, чтобы отогнать дрему. Прошел час, кажется, на улице начинало светлеть, и темные столбы, маски на стенах словно оживали. Причудливая резьба в сумраке отчего-то наполнялась таинственным смыслом, и эти столбы напоминали живых существ: возникало полное ощущение, что они шевелятся, двигаются по избе, меняясь местами. А когда и вовсе пошли хороводом, Русинов понял, что засыпает, и до боли прикусил палец. Петр Григорьевич торопливо надевал сапоги. Видно было, что растерян, захвачен врасплох и перед этим крепко спал. Он лишь мельком заглянул за перегородку и на цыпочках вышел из избы. Когда отворилась наружная дверь, Русинов вскочил, бросился сначала к окну: за хребтом уже светило солнце, но здесь, на западном склоне, было еще сумеречно. Пчеловод сбежал с крыльца и заспешил к бане. И вдруг остановился возле бельевых веревок, сдернул полотенце, скомкал и швырнул его в траву! Все-таки это был сигнал! Но кому? Русинов перебежал к другому окну и четко различил человека, стоящего на тропинке между избой и баней. Вот они встретились, пожали друг другу руки, и сразу же началось какое-то объяснение: похоже, хозяин пасеки оправдывался перед ночным гостем, показывал на бельевые веревки, на избу. Тот же говорил ему мало и резко- услышать бы что! На какой-то миг он обернулся в сторону окон, и Русинов рассмотрел бородатое, темное в сумерках лицо. Эх, чуть бы побольше света!.. Гость прервал разговор и решительно двинулся к реке. Петр Григорьевич виновато последовал за ним и на ходу все что-то говорил, размахивая руками. Едва они скрылись в бане, как Русинов выбежал во двор и через ворота завозни вышел на улицу. Огибая огороженную пасеку, он добрался до речки и оттуда, берегом, пробрался к бане. Пчеловод с гостем находились там, доносился их приглушенный говор, но не разобрать ни слова! К окну же подходить опасно: будучи застигнутым тут, никак не объяснишь своего появления и на комаров не свалишь... Минут через двадцать они вышли из предбанника, и Русинов наконец увидел гостя... Расстояние было всего метра четыре, и ошибиться он не мог, ибо очень хорошо помнил это лицо по фотографиям: русая, слегка волнистая борода, глубоко посаженные глаза под светлыми, чуть нависшими бровями. И возраст подходил - лет тридцать пять... Это был один из пропавших разведчиков. Несколько лет после семьдесят восьмого года фотографию этого человека Русинов носил в кармане, чтобы при случае показывать местным жителям для опознания. По документам прикрытия его звали Виталий Раздрогин. Он затаил дыхание: только ради одной такой встречи стоило нынче отправляться в экспедицию! - Плохи дела,- проронил Раздрогин и попил воды из ведра. - Ничего, поправим,- с готовностью откликнулся пчеловод.- Не таких вытаскивали... Они пошли вниз по речке, где была хорошо набитая тропа к заповедному рыбному плесу Петра Григорьевича. Русинов расслабился и утер лицо. После напряжения зазвенело в ушах: было то тихое на земле время, когда уснули ночные птицы, но не проснулись еще дневные. Можно было возвращаться в избу, чтобы обдумать положение и спокойно разобраться со своими мыслями и чувствами. Русинов пошел было назад своим окольным путем, однако услышал, как стукнула банная дверь. Опираясь на палку, из предбанника вышел больной "пермяк". Он был в своих темных, непроглядных очках и большом махровом халате, наброшенном на плечи. Ноги и туловище обернуты прополисными полосками, плохо гнущимися и шуршащими при каждом движении. "Пермяк" отставил палку и, взявшись за край чана, стал медленно, с трудом приседать. Потом попробовал отжаться на руках - не хватило сил... Судя по его поведению, он все видел! Вот безошибочно потянулся и взял палку, вот вышел на берег речки и, не ощупывая впереди себя путь, точно остановился на краю Обрыва. Русинов неслышно отошел к пасечной изгороди и, последний раз взглянув на "пермяка", двинулся к избе. "Пермяк" стоял лицом к Уральскому хребту в знакомой дозе ожидания солнца. Каждое утро точно так же встречал его Авега...