Страница 4 из 8
- Что ж, вполне возможно. Но она конкретно утверждает... Вы приходили к ней в студию...
- Да-да. Пришел однажды. Я не так жесток, как можно подумать. Я хотел заронить в ее душу сомнение. И эта часть ее повествования до некоторой степени похожа на правду, то есть на ту часть этих пренеприятнейших событий, которую я почитаю правдой. Я действительно говорил о том, что художники зачастую неспособны выразить себя вербально. Любой, кто проработал в этой сфере столько лет, подтвердит, что некоторые умеют оперировать словами, другие же - только материалами. Интересно, что не всегда заранее скажешь, кто к какой категории относится... Так или иначе, я пришел к ней в студию, чтобы взглянуть на ее так называемую Работу. Вот ведь напасть - еще одно слово-прилипала. "Так называемая". Расхожий современный термин для абсолютного уничижения.
- Ну и?..
- Ее работы ужасны! Отвратительны. Кощунственны. Вся студия - в которой бедняжка к тому же ест и спит - увешана дешевыми репродукциями Матисса. Сон. Розовая обнаженная женщина. Голубая обнаженная женщина. Большое синее платье. Музыка. Художник и его модель. Зорба на террасе. И все до единой загажены. Каким-то веществом органического происхождения, доктор, возможно, кровью или тушеным мясом, или испражнениями, да-да, я склоняюсь к последней версии, поскольку откуда ж в этой убогой конуре взяться более достойной грязи? Иногда она намеренно изменяет, искажает контуры тел или лиц своей пачкотней, иногда сажает кляксы, словно закидывает картину помидорами - может, и правда помидорами? - и еще яйцами. Но иногда картины просто исполосованы. Дерьмом в форме свастики! Это отвратительно. И убого.
- Отвращать и кощунствовать - ее цель, и она своего добилась, беспристрастно произнесла Герда Химмельблау.
- И что из этого? Разве цель - оправдание? - рев Перри Дисса испугал молодую китаянку, которая подошла зажечь восковые горелки под подставкой для тарелок. Девушка шарахнулась в сторону.
- В последнее время искусство традиционно несет элемент протеста, заметила доктор Химмельблау.
- Традиционного протеста, - громогласно уточнил Перри Дисс, и шея его налилась кровью. - Это в порядке вещей. Я и сам протестовал в былые дни, да и все мы не без греха, человек вообще не может состояться, если не внесет свою лепту в эпатаж, не подразнит гусей. Но в нашем случае я не приемлю совсем иное: претенциозную дешевку и леность! И мне кажется - уж простите, доктор, что эти какашки оскорбляют как раз то, что я почитаю священным, да-да, священным, хоть над этим словом наша маленькая сучка будет наверняка хохотать до упаду. Пускай бы она могла просто скопировать эти шедевры, эти сияющие... ну да ладно... так вот, если б она сумела хоть что-то сделать, если б разобралась в оттенках голубого, розового, белого, оранжевого и черного, да-да, черного! - и после этого почувствовала неодолимое желание осквернить картины, что ж, я уважал бы ее протест.
- Кстати, поосторожнее со словом "шедевры", - пробормотала доктор Химмельблау.
- Да знаю я эти реверансы, знаю. А вы все-таки послушайте! У нее же ушло не больше получаса, чтобы все загадить! Полчаса на все про все! И дольше эта дура на Матисса в жизни не смотрела! Она толком не помнит ни одного полотна, из наших бесед это ясно как день! Весь Матисс в ее воспаленном воображении сливается в одно чудовищное женское тело, пышущее мужской агрессией. Она ничего не видит! Ей не дано! И мы присвоим ей диплом за полчаса дерьмометания?
- Матисс, - вставила Герда Химмельблау, - иногда клал мазок и надолго задумывался, убирал холст на недели и даже месяцы, пока не поймет, куда класть следующий.
- Мне это известно.
- А вдруг... распределение... гм... испражнений на картине тоже требовало определенных размышлений? Вдруг она думала, куда класть следующую порцию?
- Чушь. Искусство я всегда отличу. И, поверьте, я внимательно выискивал хоть какую-то изюминку. Хотя бы юмор, визуальный юмор, рассчитанный на то, чтобы вызвать улыбку. Ничегошеньки! Намазано, наплюхано как попало. Ужас!
- Сделано в расчете вас растревожить. Цель достигнута.
- Доктор Химмельблау, а вы, собственно, на чьей стороне? Кстати, я читал вашу монографию о Мантенье. Примите самые лестные отзывы, это настоящий chef-d'oeuvre . А вот работы Пегги Ноллетт... Вам хоть доводилось их видеть?
- Я не болельщик, профессор Дисс, я декан женского студенческого сообщества. Я получила официальную жалобу и должна принять официальные меры. Сейчас такие времена, что это может оказаться крайне неприятным для меня, для факультета, для всего университета и для вас, профессор. Посвящая вас в ситуацию неофициальным образом, я превышаю свои полномочия. Но мне очень важно знать ваш ответ на конкретные обвинения. Что до Пегги Ноллетт - да, я ее видела. Довольно часто. И однажды видела ее работы.
- В таком случае... Вы сами понимаете, что... ну, не мог я... гм... заигрывать с ней так, как она описывает. У нее не кожа, а картофельная кожура! И само тело - гниющая картофелина. Оно гниет - там, внутри, под всеми этими рубашками, жилетками, вязаными балахонами и тюремными тряпками. А ее руки и ноги вы видели? Забинтованы как у мумии, перетянуты ремешками, веревками, закованы в поганые налокотники и наколенники... Да еще эти черные шоферские перчатки с крагами! И везде пряжки, пряжки, пряжки... Так и ждешь, что из-под них засочится какая-нибудь желтоватая гадость и она разотрет ее о картину "Радость жизни". А волосы! Она же несколько лет не мыла голову! Хранит, как старую засаленную сковородку, и не дай бог на этот жир попадет хоть капля воды! Неужели вы допускаете, доктор, что я до нее дотронулся?
- Да, представить трудно...
- Невозможно. Конечно, я вполне мог посоветовать ей поснимать с себя все лишнее, мог даже опрометчиво - думая, как вы понимаете, спасти картошку сказать что-то о воздухе, омывающем тело. Но, уверяю вас, не более того. Я пытался - вопреки собственному инстинкту - общаться с ней как с человеческим существом. А все прочее - плод ее больного воображения. Надеюсь, вы мне верите, доктор Химмельблау. Собственно, вы - тот единственный почти свидетель, которого я могу призвать для защиты.