Страница 16 из 18
Итак: отчего я вдруг щекой во мху, лицом вниз… Назад! Это лишнее!
Я понял, что не о том размышляю, что мысли мои сделались никчемными и опасными, и повелел сознанию замереть. Сразу же, словно в отместку, погасшей кометой выскользнула из сознания недостроенная вселенная. Боль искрами рассыпалась по туманностям, ожидающим Начала. Проплыл скомканный лист, исчерканный эскизами фраз; пузатая рыба, шевеля плавниками рун, устремилась к руслу; мелкий пакостник Энтроп пауком полз по спящему Ничто, опутывая девственный вакуум паутиной безмолвия. Стараясь не ожечься, отстранил я пакостника от Очага, развел слипшиеся, в золе и пыли, рукава Галактики, ворвался в образовавшийся просвет -- и оказался в начальной точке, на пустой, идеально сферической протопланете, только что вылетевшей из горнила творения. Несколько миллиардов лет ожидания -- и можно будет дать волю чувствам и желаниям. А покуда готовится пирог, приведем-ка в порядок себя самого.
Не торопясь, не особенно интересуясь ответом, спросил я себя: дружище, а кто ты? Правильно, лесной маг. Но мое локальное имя -- Богун. А кто такой Богун? Почему он думает, будто лежит на живом мшистом ковре, среди диких заболоченных лесов, и будто его пребывание здесь оправдано и необходимо?
Ответа не последовало. Поторопился. Перепрыгнул через какой-то этап.
– - Почему я, маг, ставший Богуном, считаю, что нахожусь в лесной глуши? -- с осторожностью великой переформулировал вопрос. Точно за другую ниточку дернул… И так же осторожно, неспешно продекламировал явившийся ответ: я чувствую упругий пух на лице, табачный запах глухоманских трав, моя куртка отсырела, несмотря на жару, а руки ощущают подрагивание колючих ворсинок. Липкий сок, голубой конденсат на пальцах… стебли расползаются, повредил я траву, и она улепетывает, от корней отлепившись, ложноножками мелькая.
Жарко. Мох успел накопить достаточно энергии, чтобы стать мирным, мягким, безвредным. Сок на руках, гул полуденной поляны, золотистые искры цветочной пыльцы, забирушки стрекочут и бегают по ладони, где-то считает года кукуша. Светлое солнце в зените, а темное, Занавесом называемое, -- в тощей попятной фазе; если знать, куда смотреть, можно отыскать его тусклый зрачок.
Что-то лишнее витает в воздухе. Что-то выпадающее из образа. Отвлекись! Не измышляй. Представь себе синий ковер травы, над которой маячками горят неземные цветы. Похожи они на актиний, на обитателей океанских глубин. Поляну окружают могучие бугристые деревья: сосульки слизи на ветвях, медленные колебания древесных мышц, напоминающие дыхание. Дрожат от сладких сновидений толстые, гранитной прочности стволы; с шипов стекает ароматный нектар. Крик горланов, прожаренное серо-голубое небо и багровые, полные электричества и пыли тучи.
Глинистый проселок, с двух сторон выбегающий на поляну. К пряным запахам трав домешивается нездешний смоляной дух, и чья-то робкая тень все витает над головой, чтобы слегка остудить горячий ветер, трогающий волосы… облако на небе, ветка на ветру?
Итак, фон я зафиксировал. Отдохну -- и начну проявлять детали.
Трава: толстые полые стебли, покрытые отростками и плесенью, соединенные отростками в единую сигнальную сеть. Грибы: кругляши на нитевидных ножках -- сиреневые воздушные шарики, невесомые и смертельно опасные. Мох: плотный, пружинистый, бирюзовый. Кое-где из почвы выползают корни, извиваются, снова буравят грунт в надежде добраться до подземных соков; вьюнцы шуршат в траве, слизывают медоносную влагу. В затылок мне кто-то дышит, часто и неровно. От дыхания, как от городской сосны, распространяется смолистый аромат. Не человек: зверь. Кто-то меня обнюхивает, едва не тычется в шею… Спокойствие! Ничего нельзя форсировать. Лежи и не шевелись, человече, жертва и хозяин леса. Все встанет на свои места, если думать обо всем правильно.
Думать надлежит незаметно и тихонько, чтобы сам мыслей своих не слышал. Мыследеяние -- серединное искусство: неравнодушным будь, но вместе с тем собранным, как на ринге перед гонгом. Главное -- спокойствие и концентрация. Расслабишься -- и в одно дикое утро проснешься рывком, вытаращишься испуганно в предрассветный сумрак и увидишь демонов. И еще одно безумство закружится над миром. Хорошо, если в дымке неопознанного, а не прямо посреди скучной житейской повседневности.
Мы и это проходили, а как же. Ночь, окраины, крик. Малолетки, готовые убить по наводке и просто так. Пацаны, едва ли не от рождения отлученные от Жизни. Не дети -- волчата. Мы хотели спасти их -- и умирали сами, не успев даже слова сказать. В закопченных и паутиной затянутых избах отыскивали таящихся: красные уголья глаз на прозрачных мордах невидимок, ждущих часа; ухмыляющиеся стены, плотный мохнатый туман втекает в закрытую дверь; приветственно руку протягивая, молчала и смотрела на нас улыбчивая тварь, а за ней стояли детишки -- рахиточные, не умеющие разговаривать, но уже обученные ворожбе. И волка можно обучить ворожбе, Богун, вот только зачем такое делать? И кто захочет делать такое?
Мы звали их домой -- и теряли разум в омуте видений… Они -- человеческие дети, они должны жить
в человеческом мире… но если мир перестал быть человеческим, что тогда?
Мы наряжали в белые свадебные платья очаровательных ведьмочек; смеясь, прогоняли прочь кротких, стойких, не умеющих красиво лгать ведуний. Феи вод, трав и звезд достались другим. Мы закладывали душу за понюшку удовольствий, проливали кровь за гордые трескучие фразы. Насмешливый глаз висел в жестяном небе; мертвое светило излучало тьму, и в каждый момент мир выглядел странно.
…ты говоришь обо мне, я знаю! не буди, сон мой нелеп и страшен, но явь еще нелепее! Зверь, который ждет меня, -- зачем он? Зачем я зверю?!
– - Это всего лишь скакун! -- рассмеялся маг. -- Твой друг, твой слуга.
Раздвоение началось: маг осторожно освобождался от судорожной хватки перепуганного Богуна.
Всего лишь скакун. Разгоряченный дракончик глядит на поверженного седока. Шепчет, тоскует, но не отходит. Длинный, несуразный, крылатый. Переживает дракоша. Тянется чешуйчатой мордой, полагая, будто его язык -- лучшее лекарство от беспамятства.
– - Если он вздумает облизать тебя своим шершавым мочалом -- придется вставать. Как только начнется действие вне тебя -- придется тебе вставать и впрягаться в дела. Ищи, действуй. Прощай -- и удачи! А мне нужно успеть прорисовать недостающее, затянуть все раны, сквозь которые сочится кровь.
Скакун осторожно лизнул руку, и я проснулся окончательно. Перекатился набок, раскрыл глаза. Все было ярким, все радовало взор. Лишь в самый первый миг померещилось, будто бы несколько пустот, несколько клякс на живой картине отпрыгнули к горизонту, спеша уклониться от взгляда; а затем я увидел скакуна, увидел лес; а еще -- сквозь чащобу, сквозь непролазные дебри да плотный туман над болотами -- увидел я мерцающую над миром Магистраль.
Когда замыкается круг и возвращается минувшее, наша память уходит в глубины. В загадочные сновидения, которых ждешь и которым доверяешь. Путь, еще не пройденный, может начинаться у развилки, когда-то мелькнувшей в боковом стекле, -- у развилки, пропущенной в спешке, не замеченной из-за невнимательности или вследствие понятного желания двигаться быстро и комфортно. Вернись! Ты остался там -- на перепутье. Здесь, в сырце реальности, не ты, а лишь отражение твое. Одно-единственное плоское отражение: никому не нужное, потерявшее властелина.
Секрет прост! Прояви наконец волю, пробудись по своему хотению, только не торопись, ни в коем случае не раскрывай до срока глаз, ни случайно, ни с перепугу!
Богун смотрел на шар, -- шар менял цвет. Стал он багровым, словно раскалился изнутри, и его зловещее свечение пульсировало в такт частому дыханию Элли. Богун, чувствуя, что полностью выложился и уже ничего не сможет исправить, поднялся в рост и огляделся. Повинуясь какой-то неясной мысли, он вручил ей волшебный реквизит: