Страница 53 из 62
И, пожав плечами, снова заработала ложкой. Потом опять заговорила:
- Я сделаю еще петли для Мары и капитана Фафхрда. Покончив с едой, Мэй отставила миску и сказала:
- Кузина Афрейт, как по-вашему, Гронигер - тролль?
- А что это такое? - спросила Афрейт.
- Так Один его называет. Это он сказал, что Гронигер тролль.
Из носилок выпорхнула возбужденная Гейл, не забыв, однако, задернуть за собой занавески.
- Мы с Одином придумали для нас марш! - объявила она, поставив в миску Мэй свою пустую посудину. - Он говорит, что песня другого бога хороша, но у него должна быть собственная. Слушайте, сейчас я ее спою. Она короче и поется быстрее. - Девочка сдвинула бровки и пояснила: - Как бой барабана.
И притопывая ногой, она запела:
- Марш, марш - по Гибельной земле. Марш, марш - смерть по всей земле. Смерть! Убей мингола. Смерть! Умри героем. Славная смерть! Смерть! Смерть!
С каждым словом голос ее становился все громче.
- Славная смерть? - переспросила Афрейт.
- Да. Давай, Мэй, пой со мной.
- Что-то мне неохота.
- Ну давай же. Я ведь ношу твою петлю? Один говорит, мы все должны петь эту песню.
Пока девочки повторяли со все возраставшим энтузиазмом своими тонкими голосками новую песню, к ним подошли Гронигер и еще один островитянин.
- Хорошо,- сказал Гронигер, собирая миски.- Славная смерть - это хорошо.
- Мне тоже нравится,- согласился его спутник.- Смерть! - убей мингола! - повторил он восторженно. И они отошли, громко распевая новый марш.
Стемнело. Ветер все дул. Девочки наконец затихли.
Мэй сказала:
- Холодно. Бог замерзнет. Гейл, пошли-ка лучше к нему. Вам тут удобно, кузина Афрейт?
- Удобно.
Они удалились и задернули за собой занавески. Немного погодя Мэй высунула голову и окликнула Афрейт:
- Бог зовет вас к нам.
Афрейт затаила дыхание. И, как могла, спокойно ответила:
- Поблагодари бога, но скажи ему, что я останусь здесь... на страже.
- Хорошо, - сказала Мэй и снова опустила занавески.
Афрейт стиснула под плащом руки. Она никому не могла признаться, даже Сиф, что Один с некоторого времени начал постепенно таять. Она его уже почти не видела. Голос еще слышала, но и тот все более слабел и походил на шелест ветра. Когда они с Сиф давним весенним днем нашли своих двух богов, Один казался вполне материальным. Он был так близок к смерти тогда, и она так старалась его спасти! Преисполнилась к нему такого обожания, словно перед нею был какой-то древний герой или святой, или даже ее любимый умерший отец. И когда он принялся нежно поглаживать ее, а потом с досадой (в этом можно было не сомневаться) пробормотал: "Ты старше, чем я думал" и, отодвинувшись, уснул, обожание ее несколько потускнело, замутненное страхом и неприязнью. Она додумалась привести к нему девочек (чудовищный поступок? Возможно...), после чего все как будто наладилось, и она могла распоряжаться, держась в стороне.
Потом было много чего - полная треволнений поездка в Ланкмар, страшная ледяная магия Кхахкта, минголы, появление Мышелова и Фафхрда, принесшее с собою новые треволнения, и подтверждение сходства Фафхрда с Одином - что же случилось такого, что бог Один начал таять и голос его обратился в шепот? Этого она не понимала, знала только, что страдает и сбита с толку - и войти к богу этим вечером не может. (Наверно, она и впрямь чудовище.)
Тут она ощутила острую боль в шее и сообразила, что в душевном смятении задела нечаянно свободный конец петли, тем самым ее затянув. Она расслабила петлю и заставила себя успокоиться. Уже совершенно стемнело. Над Адовой горой и Мрачным было теперь хорошо видно слабое свечение. До девушки доносились обрывки разговоров, смех, пение - новая песня пришлась всем по вкусу. Стало очень холодно, но она не шевелилась. Восток озарился серебристым сиянием, и наконец из-за горизонта медленно выплыла полная луна.
В лагере началось движение, вскоре подошли носильщики и подняли виселицу. Афрейт встала, разминая затекшие мышцы, потопала онемевшими ногами, и все снова двинулись на запад меж скал, посеребренных луною, вскинув на плечи свое гротескное оружие и не забыв две ноши побольше. Кое-кто уже хромал (ведь это были рыбаки, не привыкшие к ходьбе), но под новый марш Одина они шагали весьма резво, поеживаясь от ветра, который дул теперь с востока сильно и устойчиво.
В туннеле становилось все теплее, и только Фафхрд поджег второй факел от догорающего огрызка, как проход вывел его в столь огромную пещеру, что свет, который он нес, совершенно в ней растворился. Брошенный остаток факела ударился о камень, на звук этот где-то вдалеке откликнулось слабое эхо, и Фафхрд, остановившись, посмотрел вверх и по сторонам. Вскоре он разглядел множество мелких искорок - это сверкала, отражая свет факела, слюда, покрывавшая стены, - и посреди пещеры кривоватую, тоже отблескивавшую слюдой, каменную колонну, на вершине которой белело что-то маленькое, привлекшее его взгляд. Тут под сводами пещеры кто-то хлопнул огромными крыльями, потом еще раз - словно во тьме наверху кружил гигантский гриф.
Фафхрд, глядя на колонну, крикнул:
- Мара!
Эхо повторило его зов, а потом он услышал собственное имя, произнесенное тонким, слабым голосом, и эхо своего имени. Хлопанье крыльев прекратилось, и Фафхрд обнаружил вдруг, что одна из слюдяных искр становится все ярче и быстро приближается к нему, и услышал шум стремительного движения, как будто на него падал огромный ястреб.
Он метнулся в сторону, уворачиваясь от летящего в него сверкающего меча, и ударил одновременно топором в пустоту позади рукояти. Факел вылетел из руки, и что-то похожее на невидимый кожаный парус хлестнуло его по коленям, сбив с ног, после чего совсем рядом мощно хлопнули крылья, раз и другой, и послышался пронзительный, полный страдания, оскорбленный вопль.
Вскочив на ноги, он увидел свой ярко пылающий факел, отлетевший в сторону, - из него торчал меч, который и выбил его из руки Фафхрда. Хлопанье крыл и крики затихали, удаляясь. Фафхрд наступил на конец факела, чтобы выдернуть меч, но когда попытался взяться за рукоять, наткнулся внезапно на крепко в нее вцепившуюся чешуйчатую руку, более тонкую, чем его рука, и отрубленную, как понял он, ощутив горячую влагу на ее запястье. И рука, и кровь были одинаково невидимы, и хотя он осязал их совершенно явственно, глаза видели лишь черную кожаную рукоять меча с оплеткой из серебряной проволоки, серебряную гарду и серебряное же грушевидное навершие.