Страница 79 из 206
— Качхид рассказывал о вас. Вы — из рода тех бесцветиков, которые прогнали однолицых бесцветиков?
— Да, — кивнул Эстерсон, хотя он и не был уверен в том, что клонов с Фелиции изгнали именно Объединенные Нации.
— Качхид говорил мне, что вы — те самые герои, которые не склонились перед однолицыми бесцветиками, как другие, но смело и мужественно скрывались от них! И при помощи своей ненависти зажгли искру небесного огня, который спалил однолицых бесцветиков!
— Вы нам льстите, — признался Роланд. — Говоря по правде, мы лишь прятались в лесу, спасая свои шкуры. В этом было мало смелости и мужества...
— Но для небесного огня мы все-таки сделали кое-что полезное, — добавила Полина, имея в виду спасение летчика Николая, и озорно улыбнулась.
— Что ж... Не вижу ничего позорного в том, чтобы прятаться в лесу. Мы тоже прятались. Что еще нам было делать? В общем, я приглашаю вас, друзей народа сирхов, войти в мавзолей! — провозгласил сирх, после чего развернулся и шустрой походкой направился к дверям. Следом засеменил Качхид. Полина и Роланд переглянулись и покорно последовали за гостеприимцами.
— Я рад, что кача свела нас. И хотел бы сделать вам благодарственный дар, — сказал Качак-Чо, когда они оказались внутри, под сумрачными сводами строения.
— Благодарственный? Помилуйте, но чем мы заслужили вашу благодарность? — недоуменно спросил Эстерсон.
— Чем? — Качак-Чо комично отпрянул, словно бы чем-то испуганный. — Как же это — чем? Конечно, изгнанием однолицых бесцветиков!
— Но я же говорил вам — это сделали не мы!
— Вы, не вы... Кача не видит таких мелочей! Когда кача благодарит вас, она благодарит весь ваш род!
— Роло, не упрямься. Ну хотят они сделать нам приятное, пусть сделают! — прошипела Полина на немецком. Инженеру оставалось только смириться. Он склонил голову, опустил глаза и сделал отрешенно-сонное выражение лица — какое делал в детстве перед алтарем во время воскресных походов в церковь.
— Благодарность сирхов бывает двух видов. Неовеществленная и овеществленная. Какую предпочитаете вы?
— Мы предпочитаем... неовеществленную... — отвечал Эстерсон. «Вот разобьется кувшин с дареной качей прямо в салоне — придется потом весь вечер отмывать эту их овеществленную благодарность от приборной панели...»
— Тогда предлагаю вам выбрать. Оракул или почетное возлежание?
— Мне по душе почетное возлежание... Устал — зверски! — признался Эстерсон.
— Очень хорошо!
— Тогда мне — оракул! Я лично в кабине флуггера належалась, — отозвалась Полина. — Если я правильно понимаю слово «оракул», вы скажете мне, что со мной будет?
— Верно. Только говорить будет не Качак-Чо, говорить будет кача! — С этими словами Качхид благоговейно воздел руки к небу, точнее, к высокому потолку мавзолея, изукрашенному примитивными геометрическими узорами.
«Каждый должен хотя бы однажды почувствовать себя почетным покойником!» — звучал в ушах у Эстерсона бархатистый голос Качак-Чо.
Инженер оказался в особой, свитой из тонких, но прочных древесных волокон колыбели — руки вдоль тела, ноги вместе. При помощи незатейливого механизма, невесть кем или чем приводимого в движение, колыбель эта, с благословения Качак-Чо, была поднята после того, как в нее, словно младенца, уложили Эстерсона. Причем поднята не к потолку, но в точности на половину высоты мавзолея. Так и болтался конструктор — одинаково далекий и от земли, и от неба. Словно желток в белке.
Колыбель слегка раскачивалась из стороны в сторону, под сводами мавзолея прогуливался прохладный ветерок. Пахло сыростью и отчего-то лавандой.
Почти сразу Эстерсон ощутил непреодолимое желание посмотреть вниз — раньше он боялся совершить лишнее движение, чтобы случайно чего-нибудь не порвать (в конце концов, ему наказали лежать смирно, как подобает мертвецу). И он посмотрел.
Высоко. Боже мой, как высоко! Сразу же закружилась голова, пересохло во рту, кровь застучала в висках... Даже основательный (для новичка) налет на гидрофлуггере не примирил Эстерсона с высотой, не избавил его от этого древнего страха.
А может быть, всему виной была поза. Ведь парить над землей хребтом вниз — это противоприродно, недаром все парашютисты, что твои кошки, спешат поскорее перевернуться животом к земле! В последний раз Эстерсон испытывал этот бодрящий комплекс экстремальных ощущений в корзине смастеренного собственноручно воздушного шара...
Внизу, в освещенном розовым светом северо-восточном углу мавзолея, инженер разглядел свою Полину.
Полина Пушкина рассеянно раскачивалась на качелях, опершись о спинку резного сиденья. Эстерсон уже знал, что качели — самый популярный у сирхов предмет домашней обстановки. Нечто вроде стульев у людей, причем стулья (то есть качели) у них тем выше, чем выше ранг персоны, на этом стуле обычно сидящей.
Глаза Полины были закрыты. Она внимательно вслушивалась в звуки глубокого мужского голоса (снова Качак-Чо?), иногда кивая, иногда озабоченно хмурясь. Увы, Эстерсон находился слишком далеко и расслышать слова оракула никак не мог. А ведь так хотелось!
У ног Полины, на низеньком столе, располагалась массивная, с неровными краями чаша из толстого пупырчатого стекла. Недвижимо стояла в ней густая белесая жидкость. Присмотревшись, Эстерсон заметил: жидкость исходит флюоресцирующим паром. Ни Качак-Чо, ни Качхида рядом не было — не иначе как сирхи выскользнули на свежий воздух и лакомятся там качей, предоставив незадачливых мистов самим себе.
Лицо Полины было бледным, отсутствующим — такими, знал Эстерсон, бывают лица людей, глубоко погруженных в свои переживания. А еще — лица тех, кто испытывает сильную, на грани переносимости, физическую боль. Тотчас Эстерсона охватила тревога за Полину. «Что еще за оракул они ей подсунули?! Что за химия? А вдруг эти испарения вредны для здоровья хомо сапиенсов?»
Эстерсон принялся громко требовать, чтобы его опустили вниз. Но — безуспешно. Ему никто не внял, его попросту не слышали...
«Наверное, я слишком нервный для покойника», — заключил наконец изрядно намаявшийся инженер. Он решительно прекратил созерцание Полины на качелях, водрузил занемевшую шею на валик из сухой травы и как умел расслабился. Закрыл глаза. Сосчитал, как учил Качак-Чо, до одиннадцати. Не успел инженер прошептать «двенадцать», как сразу же... началось!