Время — московское!

В течение двух дней мы с Таней подготовили обстоятельнейшую докладную записку на имя Святополка Даромировича Тылтыня. Адмирал, хотя и получил пару царапин в бою за Глетчерный, оставался в строю. Добиться у него личной аудиенции мне не удалось, но в конце концов я смог передать адмиралу папку с запиской (которая являлась таковой только по названию; документ занимал пятнадцать страниц, не считая приложений: копии манихейского свитка с переводами, а также некоторых документов Таниной экспедиции, например, полной описи Коллекции).

После этого началось ожидание.

Через три дня меня разыскал один из ординарцев Тылтыня и сухо уведомил, что Святополк Даромирович благодарит за информацию и обещает ознакомить с ней компетентные органы в самое ближайшее время.

Как именно наша информация переваривается в компетентных органах, я не знал. Но понимал, что это дело не одного дня. А вот Таня, которая совершенно не представляла себе масштабов нашей военной машины, во всем уподобляющейся Божьим мельницам,вскоре закручинилась.

Где-то через неделю вслед за ней начал скисать и я. Больше всего смущало то, что ни военная разведка, ни ГАБ не проявили ни малейшего интереса к нашим личностям. Не было вызовов, подписок о неразглашении, разговоров с липовыми военмузыкантами и военмедиками, переселений в «безопасное место»...

Все, от меня зависящее, я уже сделал. И от осознания того, что любое мое обращение к начальству не возымеет ни малейших результатов, я впадал в беспросветное уныние Ильи Муромца, которого князь после победы над Тугарином отправил в приказном порядке обратно на печь.

Ко всему прочему — я не летал. Битва за Восемьсот Первый парсек закончилась для меня на борту «Ксенофонта». Только когда в небе над Городом Полковников рассыпался неярким фейерверком последний клонский истребитель, мне разрешили перелететь на Глетчерный. Я покинул кабину «Дюрандаля» вечером 17 марта и с той поры меня к флуггерам не подпускали — впрочем, как и всех уцелевших пилотов-истребителей нашего авиакрыла. Мотивировалось это тем, что матчасти мало, она нуждается в ремонте, да и палить зазря топливо — роскошь, которую могут позволить себе сейчас только дежурные эскадрильи на орбите.

Официально нас вывели из боевого состава первой линии на отдых и переформирование. Но реально пока что был один сплошной отдых и никакого переформирования. В самом деле, офицерский досуг нетребователен к кадрам и люксогену, боеприпасам и запчастям. А вот для того чтобы возродить боеспособное авиакрыло, было необходимо очередное пополнение с Земли: новые флуггеры, новые экипажи... Да и новый авианосец не повредил бы! Тоже вот — мелочь, а важно.

Впрочем, если бы командование Второго Ударного всерьез решило дожидаться нового авианосца, я успел бы пустить корни и врасти в койку Юхтиса, как мелианитский флорозоид.

В один прекрасный апрельский денек, который на планете С-801-7 мало чем отличался от, скажем, ненастного ноябрьского, ко мне пришел Бабакулов. С бутылкой вездесущего «Абрау-Дюрсо», конкретнее — каберне.

Вообще-то вездесущим оно было только в Городе Полковников и только с недавнего времени. После Битвы Двухсот Вымпелов его подвезли с Земли в количестве неимоверном для космических субмарин Иноземцева, которые пока что продолжали нести боевое дежурство на орбите. На Х-крейсерах «Абрау-Дюрсо» выдавали за вредность из расчета одна бутылка-сутодача на троих. Я же считал, что простому пилоту иметь это божественное вино у себя на столе в военное время — не очень прилично. Ведь в Арзамасе и Сарапуле, Рыбинске и Рославле эвакуированное население мегаполисов питается бледными куриными (так сказать) сосисками, а фляжка ординарного коньячного спирта стоит как подарочная трехлитровка «Арарата» в мирное время!

Впрочем, перехватив мой взгляд, Бабакулов мою совесть успокоил:

— Саша, извини, не предлагаю. Я от тебя Цапко встречать пойду, он сегодня из Колчака прилететь должен. Ему, сам понимаешь, нужнее. После всего, что ему выпало... Месяц комы!

— Так его не комиссовали?! — Я был готов зареветь от счастья. Лично мне Цапко был не очень симпатичен, но разве же дело в симпатиях? Главное: наш, родной.

— Этого комиссуешь... Ладно, Саша, слушай дело. Меня окончательно утвердили, теперь я комэск, без «врио».

— Поздравляю!

— Спасибо. А тебя будем ставить моим замом и командиром полуэскадрильи.

— Э-э... Я, может... Погоди, Ибрагим, а почему меня? Ведь Кожемякин же! У него опыта!.. — Я осекся. — Или он... тоже? Но ведь на балу я его... Что с ним?!

— Да не бледней, Саша, не бледней. Для Кожемякина вакансия поинтереснее открылась. Его в первую направляют, комэском. Там всех кадровых выбило вчистую. Бердник уже утвердил.

— А Цапко? Ты сказал, сегодня прилетает?

— Ему истребители теперь заказаны. Летать он будет. Но скорее всего на «Асмодее» или «Андромеде». Максимум, что ему светит, — штурмовик. Через месяцок, когда окончательно оклемается.

— Да-а-а... Выходит, больше некого? И никого со стороны нам на укрепление кадров не пришлют?

— Именно. Одни мы с тобой остались и полагаться будем только на себя. Бердник твою кандидатуру поддерживает. В авиакрыле тебя знают и ценят. Так что, Саша, надо.

— Ну раз надо — значит, надо, — без энтузиазма сказал я.

— Вот и отлично. Завтра в одиннадцать ноль-ноль встретишь на четвертой площадке «Огюст Конт» — это воентранспорт из мобилизованных магистралов. С ним прибывают новые машины в контейнерах и орава пацанов из Подольска.

— А что там — в Подольске-то?

Бабакулов тяжело вздохнул и потер переносицу. В вылет он обычно надевал линзы, но в небоевой обстановке предпочитал очки, которых, кажется, имел в запасе две дюжины.

— В Подольске вообще-то малоафишируемое училище, где почти весь наш осназ готовят. Есть у них и свой космодром. В первые же дни войны на его базе развернули Подольскую Военно-Космическую Школу.

— Школу? Конверсия гражданских пилотов, что ли?

— И не только пилотов. Туда загребли всех, кто хоть каким-то боком имел отношение к полетам на воздушно-космических аппаратах. В штабе травят байки, будто брали даже стюардесс пассажирских флуггеров. Чушь, конечно, но какие-то женщины там точно есть.