Время — московское!

— Я же предупреждал: устал я. А когда российский офицер устает, за него начинает говорить Россия... Извините, меня вызывают.

— Эй, лейтенант, слышишь меня? — прозвучал в наушниках голос Можайского.

— Да, говорите.

— Мне тут только что удалось перекинуться парой слов с Хордадом. Трое твоих на месте. Двое дотянули до полосы и сели, один катапультировался в пределах видимости. Так что поздравляю.

— Фамилии?! — Как мне хотелось, чтобы среди спасшихся над Хордадом оказался Цапко!

Хотя и нечестно это: чем любой из молодых ребят его хуже? А с другой стороны, что значит «честно» — «нечестно»? Рядом со мной сидела Ада. Вот и вся честность!

— Да не успел я. Удивительно, что вообще на ретранслятор смог выйти. Тут, говорят, пока мы летаем, клонский флот появился. И будет сейчас всему пэ. Или ему пэ. Ну ты понял.

Я машинально скосился на часы. 11.05.

Хорош денек получился... Еще даже не стандартный полдень, а вот уже и клонский флот пожаловал... А все так деликатно начиналось: Жагров, немецкие асы, безобидный вылете «Рододендронами»...

— Так точно. Итого, выходит, трое нашлись. А значит, мы одного только ищем...

— Именно... О, постой-ка... Это у нас что?.. Ну-ка на правую огневую точку, живо!

Я бросился к блистеру, в котором была установлена спарка крупнокалиберных пулеметов. Знаком я показал бортмеханику, чтобы он приоткрыл дверь и приготовился поддержать мой почин из своего автомата.

— Где?! — спросил я Можайского.

— Сейчас увидишь.

С этими словами капитан резко развернул вертолет на девяносто градусов и, едва выровняв машину, положил несколько неуправляемых ракет в цель, которую я заметил только после того, как она взорвалась. В воздухе еще кувыркались обломки клонского бронеавтомобиля, а все мое внимание уже было поглощено совсем другими вещами.

По отрогу бархана струилась парашютная система катапультируемого кресла. Само кресло лежало на боку чуть поодаль — значит, пилот счел за лучшее отстегнуть систему после приземления. В свою очередь, это значило, что после приземления пилот пребывал в сознании и, надо думать, в добром здравии.

В следующую секунду я увидел самого пилота. Он стоял на гребне бархана, опустившись на колено, и стрелял из пистолета

Больше всего меня интересовали те, в кого он стреляет. И я их увидел: четверо клонов, залегших с автоматами в сотне метров от него.

Я мгновенно открыл оюнь.

Моей могучей пулеметной спарке поддакивал скромный армейский автомат в руках Неизвестнова.

Клонам хватило дерзости ответить нам тем же.

Самое удивительное, что они даже попали.

Несколько пуль впорхнули в грузовую кабину и ушли в потолок.

Из пробоин закапала темная жидкость.

Но превосходство в огневой мощи было на нашей стороне. Я думаю, мы с Неизвестновым убили всех четверых. Но Можайский, решив, вероятно, развеять по ветру сам прах супостатов, уложил в место, обозначенное нашими трассерами, добавочную порцию ракет. Царская расточительность!

После этого мы обратились к нашему пилоту через громкоговоритель. Он, оставаясь почему-то коленопреклоненным, ответил вяловатым жестом, дескать, ну слышу, слышу, глухой вас не услышит.

— Мы не можем тебя забрать с гребня бархана! — сказал Можайский. — Я там не сяду! Спускайся вниз!

Пилот отрицательно замотал головой. Потом он (я уже почти не сомневался, что это Цапко, хотя черты его лица за бронестеклом угадывались едва-едва) выразительно похлопал себя по ногам.

— Он ранен в ноги? — заволновалась Ада.

— Есть вариант, что приводы скафандра отказали или заклинило что-то. Тогда и тяжелоатлет не шелохнется, «Гранит-2» жутко тяжелый.

— Знаете чего, мужики и дамы, — сказал бортмеханик. — Давайте зависнем, я спрыгну с инструментами и вытащу его из скафандра.

— И что тогда? — не поняла Ада.

— Тогда уже Сере... то есть пилот сможет вскочить в вертолет, находящийся в режиме висения, — пояснил я.

— Это Сережа?! Правда?! — Ада требовательно вцепилась в мой рукав.

— Не знаю, — отрезал я.

— Я тебе спрыгну! — рявкнул Можайский. — Кто будет маслосистему чинить? У нас давление падает, ты это знаешь?!

В итоге, вооружившись парой специальных отверток для скафандров, спрыгнул я.

И хотя умелый Можайский делал все, чтобы причесать гребень бархана брюхом машины, прыгать пришлось с высоты человеческого роста. Я себе чуть ноги не вывихнул. Ну не осназ я, не осназ!

После этого наш замечательный «володька» отвалил. Можайский пошел искать удобную посадочную площадку, чтобы бортмеханик мог в спокойной обстановке разобраться с повреждениями.

Все у нас связалось.

Я вытащил Серегу (это был он, я все-таки не ошибся) из скафандра, который нес, между прочим, кучу пулевых отметин.

— Вы бы еще дольше возились, Пушкин, — сердито проворчал он, разминая ноги. — Пара минут — и меня бы клонский броник из пушки расклепал.

Ну наглость!

— А ты давай сбивать себя почаще. Тебя в который раз уже? В четвертый?

— Э, да со счета скоро собьюсь. Позавчера вот тоже сбивали...

— Служил бы в еврофлоте, давно уже ходил бы с прозвищем «парашютист». Они там на язык бойкие.

Цапко ухмыльнулся.

— Сашка, как я рад тебя видеть. Ты себе не представляешь.

— А я тебя.

Сели ждать вертолет. Я несколько раз спрашивал у Можайского по рации, как идут дела. Он однообразно отвечал «пока не родила» — даже когда я изменил форму вопроса и он перестал попадать в рифму.

«Володька» появился только через полчаса.

Снова он потерся брюхом о бархан, мы в него залезли...

Боже мой, как они с Адой друг друга тискали! Я такого не видел! В жизни! У них кости трещали!

Ну, кое-кто поревел. Не будем говорить кто.

Я же, деликатно отвернувшись, обнаружил, что под ногами у бортмеханика Неизвестнова валяется топор.

— Десять старушек — рубль? — спросил я.

— Ага, — степенно кивнул он. — От самого Торжка с собой везу, для геноцида мирного населения Конкордии.

— Нет, правда, на кой черт?

— Топор — первейший друг бортмеханика. — С этими словами Неизвестнов указал на потолок.

Там были вырублены два основательных куска внутренней обшивки, под которыми обнажилась хитроумная анатомия вертолета. В глаза бросились две свежие скрутки на кабелях и заплатка на маслопроводе.