Страница 24 из 24
Но Тане не нравилось смотреть на портреты.
И сидеть за письменным столом ей тоже не нравилось. Заниматься в пыльной узкой комнате ей было невмоготу. Сказывалось привольное житье на Екатерине, где Таня успела накрепко привыкнуть к свежему воздуху.
Таня складывала в свой видавший виды, еще школьный рюкзачок учебники, зонтик и пакет с бутербродами, запихивала во внутренний карман джинсового плаща мини-планшет и вкладывала в уши розовые горошины плеера, в котором крутилась обучающая программа по культурологии. Увесисто гремела обшарпанная дверь пожарной лестницы у нее за спиной, а она уже неслась по ступеням вниз, перескакивая через две, через три - даром что восемнадцатый этаж и можно подождать лифта.
Главное - это никого и ничего не ждать. Главное - поступать так, как считаешь правильным, и не упускать ни одной минуты общения с чужим, но таким уже любимым городом, похожим на рыхлого морского зверя с умными глазами...
Так думала Таня Ланина в день, когда ей исполнилось семнадцать лет. По гороскопу Таня Ланина была Раком.
Так и вышло, что к вступительным Таня готовилась по преимуществу в центральных скверах, сквериках и парках.
В первые же две недели таких занятий ею было выведено занятное правило: на острове Кнайпхоф возле кафедрального собора лучше всего идут религиоведение и философия.
У памятника Пушкину - история России.
Возле Музея минералов, арка над входом в который выложена янтарями с двенадцати планет, "сама собой" учится история колонизации...
А в "Семи гномах" - недорогой, но уютной кондитерской на Литовском валу - ничего не учится. Да ничего и не хочется учить.
Там хочется пить чай с пирожными, читать стихи и мечтать, положив захватанный томик Кибирова на тесно обтянутые джинсами колени.
Именно в этой кондитерской Таня и познакомилась с поэтом, носившим красивую фамилию Воздвиженский. (По паспорту поэт звался Пеньковым. Впрочем, этого Таня Ланина тогда не знала.)
У поэта была ухоженная шелковая борода, длинные темные волосы, довольно редкие и на висках уже посеребренные сединой. Он был невысок, полноват, носил длинный черный плащ и широкополую шляпу. На вид ему было лет тридцать пять.
Талию на плаще Воздвиженского обозначивал широкий кожаный пояс с крупной анодированной пряжкой, а шляпу он весьма галантно приподнимал, завидев на другой стороне улицы знакомую или приятеля.
С отрешенным выражением лица поэт подсел за Танин столик у окна и осведомился:
- Читаете?
- Угу, - отвечала Таня, не отрываясь от книги.
- А ведь Кибиров, в сущности, плохой поэт! Отвратительный даже! уверенно заявил Воздвиженский, выпячивая мясистую красную нижнюю губу. Так он делал каждый раз, когда готовился сказать нечто, как он выражался, эпохальное.
- Угу, - бездумно отвечала Таня.
- Он повел русскую литературу в ложном направлении, - закуривая сигарету, азартно продолжал Воздвиженский. - Подобно своему старшему современнику Бродскому, он призывал читателя к тому, чтобы анализировать свои чувства, расчленять их, словно под микроскопом. Вместо того чтобы упиваться ими! Петь им хвалу! - Воздвиженский сделал патетический жест.
Только тут до зачитавшейся Тани наконец дошло - перед ней уже три минуты сидит бородатый незнакомец, этот незнакомец говорит о Кибиреве, и притом говорит нечто неглупое!
Таня отложила книгу и внимательно воззрилась на гостя.
За две недели чаевничанья в "Семи гномах" Таня успела привыкнуть к тому, что если за ее крохотный столик и подсаживается представитель противоположного пола, то вариантов развития событий ровно два: либо представитель желает познакомиться, либо произошла ошибка и он всего лишь принял Таню за другую. ("Вы, случайно, не Леся Кукуева, с которой я переписываюсь?" - "Нет, я не Леся Кукуева". - "А жаль... Вы такая симпатичная!")
А тут - Кибиров, русская литература... Неужели это еще кому-то, кроме нее, интересно?
- Не знаю, как насчет чувств, - Таня робко прочистила горло, - но мне Кибиров очень нравится. Это мой любимый поэт, не только двадцать первого века, но и вообще, - с нажимом на "вообще" отвечала Таня.
- Я так и понял, - важно кивнул Воздвиженский, выпуская в лицо собеседнице облако сигаретного дыма. - По вашему выражению лица. Хотя я предпочитаю не употреблять слово "нравится", когда речь идет о поэтических материях.
- А какое слово вы употребляете?
- "Актуальность"! Поэт не должен нравиться, он должен быть актуальным!
- В таком случае самое лучшее стихотворение - это передовица в газете. Про то, что Великораса должна сплотить ряды и крепить оборону... А еще лучше - про очередное снижение цен на деликатесные морепродукты и домашние криосауны...
- Фи, какая вы грубая! Я ведь говорил об актуальности для души... А вы о морепродуктах толкуете, - нахмурил свои кустистые брови Воздвиженский.
С этими словами поэт встал с вертящегося стула, смерил Таню нездешним взглядом и, уже на ходу бросив "оревуар", удалился в направлении бара.
Его появление шумно приветствовала сгрудившаяся вокруг двухлитровой бутыли французского коньяка компания.
На треть компания состояла из увядших востроносых дамочек, а на оставшиеся две трети - из лысеющих желтозубых господ в замшевых куртках с потрепанными кожаными портфелями, юношей с нечистой кожей и горящими взорами и старательно молодящихся господ в пиджаках со "стильными" кожаными заплатами на локтях. В общем, из публики, каковой полны все кенигсбергские редакции - от академических до народно-хозяйственных, вроде "Колонизатор-хлебопашец".
Таня проводила поэта недоумевающим взглядом - разговор, по ее мнению, только начался, а он взял, да и оборвал его на полуслове, - и снова вернулась к Кибиреву.
На морозном стекле я твой вензель чертить не рискую
пассажиры меня не поймут, дорогая Е.Б.
Дочитав "Романсы Черемушкинского района", Таня ласково закрыла книгу и принялась собираться.
Во-первых, было уже поздно - десять часов. А послезавтра, между прочим, первый и самый коварный вступительный - диктант по русскому!
А во-вторых, что-то важное этот странный бородатый человек в ее славном вечере в кондитерской сломал. Не читалось ей больше!
Конец ознакомительного фрагмента.
Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.