Страница 17 из 20
Вот теперь мне вспоминается Борм... Такой небольшой уездный городишко между Тулоном и Сен-Рафаэлом. Мы в гостинице (Hostellerie), которой насчитывается около пятисот лет. Несколько раз она меняла свое название вместе с хозяевами. Последний владелец, бретонец, назвал ее "La Corriga
Там было чистенько, уютно, прохладно, но ни одного намека на грубоватую прелесть утекших веков...
Нас проводили наверх, в крытую веранду. Сквозь ее широкие арки виден был весь город, в котором все дома сверху донизу тесно и круто лепились по скалам, без малейших промежутков, совсем как соты: едва намечались какие-то узенькие проходы, винтовые лестницы, слепые черные дыры. Наверху, как на шпиле, громоздилось неуклюжее серое здание замка "Chateau fort" -бывшее страшное разбойничье гнездо.
Внизу жило, дышало, рябилось, сверкало далекое морэ такой глубокой, густой синевы, которую можно было бы скорее назвать черной, если бы она не была синей.
Мария стояла с биноклем в середине арки, облокотившись обоими локтями о подоконник. Вдруг она воскликнула:
-- Мишика, иди скорей. Посмотри на эту лодку. О, как красиво!
Я подошел, взял у нее бинокль, поглядел и подумал: что же тут необыкновенного? Сидит на веслах человек в белом костюме с красным поясом и гонит лодку. Но она говорила:
-- Нет, ты посмотри повнимательнее: весла -- как крылья стрекозы. Вот она мгновенно расправила их, и как остр, как прекрасен их рисунок. Еще момент, и они исчезли, точно растаяли, точно она потушила их, и опять, и опять. И что за прелестное тело у лодки. А теперь посмотри вдаль, на этого шоколадного мальчика.
На скале стоял почти черный мальчуган, голый. Левая его, согнутая в локте, рука опиралась на бедро, в правой он держал тонкую длинную палку, должно быть, что-то вроде остроги, потому что иногда, легко и беззаботно перепрыгивая с камня на камень, мальчик вдруг быстрым движением вонзал свою палку в воду и для противовеса округло подымал левую руку над головой.
-- О Мишика, как это невыразимо красиво! И как все слилось: солнце, море, этот прозрачный воздух, этот полудетский торс, эти стройные ноги, а главное -- что мальчишка вовсе не догадывается, что на него смотрят. Он сам по себе, и каждое его движение естественно и потому великолепно... И как мало надо человеку, чтобы до краев испить красоту!
Странно: в этот момент как будто бы впервые раскрылись мои внутренние душевные глаза, как будто я впервые понял, как много простой красоты разлито в мире.
Весь мир на мгновение показался мне пропитанным, пронизанным какой-то дрожащей, колеблющейся, вибрирующей, неведомой многим радостью. И мне почувствовалось, что от Марии ко мне бегут радостные дрожащие лучи. Я нарочно и незаметно для нее приблизил свою ладонь к ее руке и подержал ее на высоте вершка. Да, я почувствовал какие-то золотые токи. Они похожи были на теплоту, но это была совсем не теплота. Когда я вплотную прикоснулся рукою к руке Марии -- ее кожа оказалась гораздо прохладнее моей. Она быстро обернулась и поцеловала меня в губы.
-- Что ты хочешь сказать, Мишика? Тогда я рассказал ей о золотых лучах, проникающих вселенную.
Она обняла меня и еще раз поцеловала.
-- Мишика,-- сказала она в самые губы мне.-- Это любовь.
В каждом большом счастье есть тот неуловимый момент, когда оно достигает зенита. За ним следует нисхождение. Точка зенита!.. Я почувствовал, как моих глаз тихо коснулась темная вуаль тоски.
Глава XII. ТАНГЕНС
Ах, друг мой, друг мой. Обоим нам приходилось когда-то изучать тригонометрию. Там, помнишь, есть такая величина -тангенс, касательная к окружности круга. Меня, видишь ли, ее загадочное, таинственное поведение приводило всегда в изумление, почти в мистический страх. В известный момент, переходя девяностый градус, тангенс, до этой поры возраставший вверх, вдруг с непостижимой быстротой испытывает то, что называется разрывом непрерывности, с удивлением застает самого себя ползущим, а потом летящим вниз,-- полет, недоступный человеческому воображению. Но еще больше поражало меня то, что момент этого жуткого превращения совершенно неуловим. Это ни минута, ни секунда, ни одна миллионная часть секунды: ведь время и пространство можно дробить сколько угодно, и всегда остаются довольно солидные краски... Где же этот таинственный момент?
Был у меня один приятель, Колька Цыбульский, талантливейший математик и музыкант и в то же время не только отчаянный эфироман, но и поэт сернистого эфира. Он как-то рассказывал мне об ощущениях, сопровождающих вдыхание этого наркотика.
-- Сначала,-- говорил он,-- неприятный, даже противный, сладко приторный запах эфира. Потом страшное чувство недостатка воздуха, задыхания, смертельного удушья. Но мысль и инстинкт жизни ничем не усыплены, ничем не парализованы. И вот,-- совсем не "вдруг", без всяких границ и переходов,-- я живу в блаженной стране Эфира, где нет ничего, кроме радостной легкости и вечного восторга.
-- Часто, ложась на диван,-- говорил Цыбульский,-- и закрывая рот и нос ватной маской, пропитанной эфиром, я настоятельно приказывал себе: "Сознание не теряется сразу, заметь же, заметь, непременно заметь момент перехода в нирвану..." Нет! все попытки были бесполезны. Это... это непостижимо... Это вроде превращения тангенса!
-- Вот так же, мой друг, я думаю, неуловим и тот момент, когда любовь собирается либо уходить, либо обратиться в тупую, холодную, покорную привычку.
И может быть, именно в Борме, в тот самый миг, когда души наши до краев были налиты счастьем,-- тогда-то и пошла на убыль, незаметно для меня, моя любовь к Марии. Она сказала ласково, почти вкрадчиво:
-- Мишика! Здесь так хорошо. Оставим здесь наш шатер еще на один день?
Я, вспомнил нашу давнюю маленькую ссору, еще там, в "Отель дго Порт", в нашей корабельной каюте, и вдруг почувствовал себя утомленным и пресыщенным. Я возразил:
-- А моя служба на заводе? А долг чести? А верность слову?
Она поглядела на меня печально. Белки ее глаз порозовели.
-- Ты прав, Мишика. Я рада, что ты стал благоразумнее меня. Поедем. Мне стало жалко ее. Я поторопился сказать:
-- Нет. Отчего же? Если ты хочешь, я останусь с удовольствием...