Страница 70 из 109
- Соседи беспокоятся. Ты ж обещал, что съездишь в город.
Да, было дело, обещал. Зимой в поселке была сходка, на ней его избрали старостой. Теперь он должен привезти из города станок, в котором мелют рыбьи кости, а еще новые веревки для сетей, поплавки, рассаду для теплицы и парусину, весла и крючки. Да, денег у него хватает. И не жалко. Он щедр, он всеми уважаем. И чтобы кто-то из поселка взял да и в ребра ему вилами...
Да, вилы! Рыжий вздрогнул. Раны давно уже зажили и бок теперь болел только в большую непогоду, однако вспомнить то, как это он тогда сумел спастись, бывший трубач за все это время так и не смог. И ладно бы! Но с той поры, точнее, именно с той злополучной ночи, его преследовал один и тот же сон - как будто он, словно дикарь, в толпе таких же дикарей бежит - на лапах и стопах, да-да, на всех на четырех! - бежит по какому-то дикому, мрачному, непроходимому лесу. Они бегут, ревут, преследуют какого-то диковинного зверя. "Наддай! Наддай!" - гремит в ушах. Он наддает...
- Хозяин!
Рыжий обернулся.
- Хозяин! Вас ждут!
Это приказчик Рон стоял внизу и звал его. Значит, к нему опять кто-то пожаловал. Хр-р-ра! Как это ему все надоело! Рыжий поморщился, спустился со скалы и медленно побрел к трактиру.
В трактире, у окна, за игровым столом сидел поджарый незнакомец в шейном платке и новенькой кольчужке. Завидев Рыжего, он встал, важно кивнул, приветствуя хозяина, и снова сел. Рыжий прошел через зал и сел напротив незнакомца. Спросил:
- Есть? Пить?
- Играть, - отрывисто ответил незнакомец.
Рыжий откашлялся и приказал через плечо:
- Жена! Поднос!
Ику внесла поднос, на нем лежали кубики. Гость долго выбирал, какой ему больше по лапе, и наконец сказал:
- Вот этим.
Рыжий кивнул, спросил:
- Во что?
- В хромого бегуна.
- Извольте.
Они принялись играть. Кубик метался по столу: считали. Вначале Рыжий выиграл три кона, затем отдал игру и увеличил ставки, потом опять для вида проиграл, удвоил банк, метнул...
Гость посмотрел на кубик и сказал:
- Ваша взяла.
- Как водится.
- Сколько с меня?
- Четыреста двенадцать.
- А если золотом?
- Буду не против.
Гость развязал кошель и расплатился. Платил он с форсом, по-ганьбэйски: сыпал навалом, почти не считая, после сдвинул все это лапой через стол, встал, попрощался и вышел. И вот его шаги уже давно затихли вдалеке...
А Рыжий все сидел, смотрел на груду золота и думал. Монеты были разные - далеких, близких стран, на всех на них были знакомые, привычные гербы. А эта, интересно, чья? И вообще, какая странная монета! Буквы на ней... Ого! Он никогда таких не видел! Все пишут одинаково - здесь и в Далянии, Фурляндии, Тернтерце. А тут... Рыжий, боясь пошевелиться, сидел, смотрел на странную монету... и чувствовал, что нечто очень важное вот-вот проснется в нем - и тогда сразу рухнет, опрокинется все то, что стало для него уже таким своим, привычным! Он счастлив, он доволен всем. Зачем ему... Нет, глупости! Он взял монету, повернул...
И вздрогнул - глаз! Такой вот странный герб - обычный глаз: большой, внимательный, печальный... И очень знакомый! Он уже где-то видел этот глаз. Но где? Рыжий задумался. И вдруг...
Монета в его лапе как была, так и осталась неподвижной, а глаз зато...
А глаз на ней вдруг повернулся и словно посмотрел в окно, на Океан. Рыжий прищурился и, задержав дыхание, повел монетой вправо, влево...
А глаз по-прежнему смотрел на Океан. Он звал, манил. Он... разбудил тебя! Когда-то на реке, зимой, на льду...
Нет-нет! Бред это, наваждение! Ты - староста, трактирщик. А это колдовство; не знал ты никакой реки и дикарей не знал! В огонь ее, пусть плавится! Рыжий стремительно вскочил...
И грузно сел обратно. Дрожащей лапой затолкал монету в пояс. В глазах у него рябило. И сыпало искры. Снег чудился. Сугробы - вот такие, в рост! А за сугробами - громоздкий двухэтажный сруб, там на крыльце два стражника в шейных ремнях, налапниках. Кто-то кричит: "Двор-р! Двор-р!". Рыжий вскочил!..
И снова сел. Видение исчезло. Он подождал немного, отдышался и, подозвав жену, хрипло спросил:
- Кто это к нам приходил?
- Ганьбэец. Капитан.
Рыжий кивнул: он так и думал. Ганьбэй - это всегда обман и колдовство, злодейство. И этот капитан, он как все они... Вот почему он спрашивал: "А золотом?" Значит, заранее готовился. Подсунул. А ты схватил, не посмотрев! И как теперь избавиться? Никак. Играл - и проиграл все сразу. А Быр ведь сколько раз предупреждал тебя. Быр... А кто это такой? Ты Быра никогда не видел! А, это Частик говорил о нем... А Частик - это кто, Частик откуда взялся? А сам ты кто?! Ты никакой не ветеран! Ты и присяги даже не принимал! Сэнтей еще смеялся, говорил...
Вот именно: Сэнтей! Подвал! Стол, сорок пять свечей! А свет от них...
Он отшатнулся и зажмурился...
Вскочил...
Не помогло! Огромный серый шар влетел в окно, ударил его в голову, свалил, подмял - и давит, давит, давит! Кричать? Нет сил! Он... Он...
- Кронс! Что с тобой?
Очнулся. Лежал на полу. Жена трясла его за плечи: в ее глазах - испуг. Его жена? Гм, странно! А это что? Трактир? На окнах шторы с якорями. Глупо...
- Кронс! Отвечай! - звала его жена. - Кронс! Кронс!
Рыжий молчал. Язык его распух. Глаза его слезились; было очень больно. Но вот он все же встал, сам подошел к скамье, сам сел на нее. Сглотнул слюну.
- Ты болен? - спросила жена.
- Я? - через силу усмехнулся Рыжий. - Нисколько. Я просто устал. И... что-то душно здесь мне. Выйду, пройдусь.
- Нет, лучше здесь сиди, - строго сказала жена. - Куда тебе ходить такому?! Здесь будь. Я принесу тебе подушку. И дверь запру. Чтоб эти не толкались, не шумели.
Он не спорил. Закрыл глаза - и так и просидел до вечера. Вначале он еще надеялся изгнать чужие, непонятно как попавшие к нему видения и, думая, что его собственное прошлое ему в этом поможет лучше всего остального, стал вспоминать сперва отца, а после школьную казарму, день выпуска, свой первый бой, друзей по Легиону и маркитантку... как ее... ах, да! - Крошку Ланти... Но его память, как секретные чернила, очень быстро высыхала - и оставался чистый белый лист, лист превращался в снег, а по снегу, по насту, след в след - на четырех, как звери, - дикие воины шли к Оленьему Ручью. Юрпайс кричал. Зурр говорил - но вот что именно, Рыжий не слышал. Рыжий пытался вспомнить дом, в котором он родился, цветник под окнами... А видел только Выселки. Хват - тощий, изможденный - лежал в траве: он умирал. Лед трещал под стопами, Дымск спал. Лягаш остановился, оглянулся и спросил: