Страница 87 из 89
Погорелов перевернул страницу.
- "Крепкая, как обгорелый кирпич, Авдотья приблизилась к Пятаку. В ней торжествовало женское. От нее пахло потом степных кобылиц, в волосах гордо гнездились репья и соломинки, а угреватая кожа на лице напоминала седло кочевника. Пальцы были в кизяке и торфе..."
Поэт Вася быстро отодвинулся от Нюточки, заметив, что у нее большие уши, ноздреватая кожа на шее, ему стало жалко себя, и домой он решил идти один.
- "Строили дом, - читал через страницу Погорелов. - Сначала привезли доски. Доски были двухдюймовые и трехдюймовые. Потом привезли гвозди. Гвозди были короткие и длинные. Зычными шагами загуляли плотники. Некоторые были с пилами, некоторые - без пил. Некоторые пилили, а некоторые строгали. Утром они вставали, а вечером ложились спать..."
- Ваш ход, - бойким голосом сказал тихий старичок на диване, внезапно проснувшись, сконфуженно умолк, но потом деликатно спросил: - А он что?
- Кто что? - сердито посмотрел на него Погорелов. - Герой?
- Герой, - согласился старичок.
- Я, знаете, враг этих самых фабул и сюжетов, - сухо заметил Погорелов. - Надо брать жизнь как таковую В дальнейшем герой крепнет, покупает гармошку, и на этом я обрываю первую часть. Во второй он, по моему замыслу, гонит смолу в основном.
Наступило скорбное молчание.
- Предлагаю поужинать, - горько и враждебно предложил хозяин.
Гости робко поднимались с мест.
Толстый инженер вспомнил о цветных бараньих внутренностях и вздохнул.
- А не хочется, Аким Петрович. Спать надо с легким желудком.
- А вы, Нюточка? Вася вас проводит потом...
Поэт Вася вспомнил об Авдотье, которая пахла степными кобылицами; уныло констатировал, что Нюточка тоже женщина, виновато посмотрел на нее и уклончиво сказал:
- Не по пути нам, Аким Петрович... До трамвая, конечно, другое дело...
Тихий старичок посмотрел на развернутую рукопись и подумал: "А вдруг после ужина еще дочитывать будет?.. Может, у него эту самую гармошку на тридцати страницах покупают..." - и быстро засеменил к выходу.
Когда гости разошлись, Погорелов разделся и подошел к этажерке, на которой лежал только что полученный толстый журнал. Он кисло перелистал неразрезанные страницы, зевнул, бросил журнал на кучу газет, пылившихся в углу, и, влезая под одеяло, прошептал обиженно, сердито:
- Тоска... И зачем только печатают всю эту муру? Даже почитать нечего...
1936
ТАНЯ И ТАТЬЯНА
Совсем дня за два, за три до начала занятий Таня осталась на даче одна с ворчливой домработницей Нюшей и в первый раз нарушила честное слово. Недрогнувшим голосом она обещалась маме, уехавшей в город, ложиться спать ровно в одиннадцать ("Честное слово, мамуля! Мне же не десять лет, а тринадцатый год - я не маленькая, и можешь не беспокоиться!"). И обманула без зазрения совести.
В первый же вечер достала у соседей маленький томик Пушкина и читала "Евгения Онегина" до трех утра. Во время письма Татьяны коптила поломанная дачная лампочка, в нос забралась сажа. Но вскоре наступил холодный ответ Евгения, было очень обидно, текли слезы, и не хотелось обращать внимания на мелочи. А когда уже в холодном Петербурге в тоске безумных сожалений к ногам Татьяны упал Евгений, Таня немного успокоилась, с ужасом увидела, что в окошке светло, и в испуге уснула, даже не задув лампочку.
Разбудила ее Нюша тихим, но твердым предупреждением:
- Приедет мать - все обскажу. Нос-то промой, читательница.
Особой паники в Танину душу угроза не внесла. В конце концов, мама это мамуля, а не кто-нибудь, и ей все можно объяснить. И она все поймет, особенно если ее поцеловать в ухо во время шепота. Таню волновало другое: почему Ольга не могла вызвать Ленского в коридор, объяснить ему, почему она танцевала с Онегиным, и как не стыдно интеллигентному человеку орать на именинах и до смерти драться при чужих людях недалеко от мельницы. Волновало еще многое, и очень хотелось с кем-нибудь поделиться своими догадками и соображениями. Натягивая чулок на пухлую ногу с невымытой по случаю отъезда матери пяткой, Таня заискивающе сказала Нюше:
- Какую я книжку читала!.. Как будто одна Татьяна Ларина влюбилась в одного Евгения и послала к нему записку через няньку...
- Няньков теперь нет... - сухо заметила Нюша. - Сама поди ставь себе чайник, а мне обед готовить надо...
И вышла.
После чаю Таня побежала к соседям. Все ушли на реку, и дома был только Николай Тихоныч, который где-то служит, очень умный и ходит в пижаме.
- Я "Евгения Онегина" прочитала. Здравствуйте, Николай Тихоныч, доглатывая малину, сказала Таня. - Очень интересно. Только маленький кусочек остался. Вам жалко, когда Ленского убивают?
- Прекрасная ария, - зевнув, сказал Николай Тихоныч. - Обязательно сходи. Только когда Козловский поет. У него это лучше.
- А Татьяна, по-моему, хорошая, - отвечая своим мыслям, добавила Таня. - Ольгина сестра.
- Разве? - еще раз зевнул Николай Тихоныч. - Может быть. Рекомендую посмотреть "Кармен". Тебе больше понравится. Цыгане, балет, быки. Быков, впрочем, нет, но тебе понравится.
Четыре дня ходила Таня, наполненная Пушкиным, Татьяной, безвременной смертью Ленского, снегом в чеканных стихах и колебаниями Евгения. Хотелось с кем-нибудь поговорить обо всем этом, захлебываясь, торопясь, споря.
Приехав в город, забежала в школу узнать, когда начнутся занятия. На школьном дворе познакомилась с второгодником Игорем Бурыкиным, который уже проходил "Евгения Онегина" по учебнику и насчет разговоров о нем уклонился, заметив только вскользь, что этот самый Евгений - подозрительный типчик.
Попробовала было дома поговорить с мамой, но мама в середине рассказа так несерьезно и сочно поцеловала ее в сладкие от варенья губы, что пропала тема.
И только через шестидневку, которая пролетела как-то незаметно, Таня вернулась из школы радостная и возбужденная, торопливо обедала и после обеда капитально уселась за Пушкина.
- Закрой радио, - распорядилась она. - Тебе говорю, мама. Я читать буду. Завтра у нас в классе "Онегина" разбирают. И, пожалуйста, не кричи, если я позже сидеть буду. Мне надо.
На другой день в школу Таня пошла на полчаса раньше. Урок русской литературы был первым, и на лицах у ребят еще веял теплый румянец недавнего сна. Учитель Сергей Семеныч, хмурый лысый человек с общипанной бородкой и булькающим, как галька на морском берегу, голосом, отложив журнал, сказал: