Страница 16 из 89
Глаша спросила:
- - Как ты думаешь, Сапожников остался ночевать у Вики?
Отец сразу открыл глаза.
- Что ты болтаешь! - сказал он. - Ну что ты болтаешь!
- Он не должен так поступать.
- Он должен тебя спрашивать, - сказал отец, вылез из-под одеяла и начал одеваться.
Потом он прислушался. Кто-то тихо позвонил в дверь.
- Ну вот, он пришел. Иди открой, - сказал отец.
- Не пойду.
- Долго ты еще будешь мне голову морочить? И пошел открывать дверь.
Глаша включила радио, повернула на полную мощность, и диктор сказал: "дописана четвертая страница летописи советского бадминтона. Она может войти в историю под названием турнир Константина Вавилова. Военнослужащий из Москвы - сильнейший мастер волана".
Было слышно, как в прихожей шумит плащ, с которого стряхивают воду. Потом Сапожников сказал:
- - С добрым утречком, Агафья Тихоновна... виноват, Глафира Александровна. Как почивали, мамаша? Глаша обернулась.
- А вы?.. - спросила она. И ушла.
Барбарисов сказал хмуро:
- Не расспрашиваю об успехах...
- Дурачок ты... - сказал Сапожников. - Трамваи же не ходят. Шел пешком через весь город.
И ему снова вспомнилась вся пустынная дорога, и его громкие шаги по твердому ночному асфальту, и блеск трамвайных рельсов на перекрестках, и внезапные сутулые пары из-за угла - обязательно мужчина в ватнике и женщина в резиновых сапожках: грибники спешили за город, - а потом стал накрапывать дождик, в впереди между домами начал вспухать рассвет, и Сапожников первый раз не чувствовал себя одиноким на пустой ночной дороге.
- Окажи мне услугу, - прошептал Барбарисов. - Повтори то, что ты сказал, только погромче.
- Понятно, - сказал Сапожников, покосился на дверь и сказал громко: Дурачок ты... Трамваи же не ходят!.. Шел пешком через весь город!
- Да не ори так.
Отворилась дверь, и вошла Глаша.
- - Вы хотите есть? - спросила она.
И тут опять раздался звонок. Барбарисов сказал:
- Кого там еще черт несет?
- Это телефон... - Глаша убежала.
- Ну что Вика? - спросил Барбарисов.
- Если мне не изменяет память, я, кажется, втрескался, - сказал Сапожников.
Глаша протянула через комнату шнур и поставила аппарат на стол.
- - Это вас.
Сапожников взял трубку.
- - Слушаю. Привет... А собственно, почему вы не спите?.. Конечно... Я только что говорил Барбарисову, что я, кажется, втюрился... Почему потише?.. Мне приятно, чтобы об этом знала вся Рига.
Он положил трубку, на него смотрели.
- Ну, братцы, - сказал он, - я отправляюсь к Вике... Спать, видимо, буду только в Москве... Глаша, есть возражения?
- Глаша смотрела на него с интересом. Подняв бровь.
- Мне понравилось, как вы с ней говорили... - протянула она. - И что все вслух... Мне это нравится.
- Вы хороший парень, - сказал Сапожников. - И я вас люблю.
- Я не парень, - сказала Глаша.
- Слушай, от тебя электричество в тыщу вольт, - сказал Барбарисов Сапожникову. - Сегодня ты на моем докладе, не забудь. В Майори... Бери Вику, и приезжайте вместе.
- Если она не заснет, - сказал Сапожников, бойко, петушком, серым козликом выскакивая из комнаты, будто и не было ничего, будто он хмельной, или бездушный, или легко относится к жизни и все его страдания липовые, но, слава богу, жизнь сложней всякого мнения о ней, и это обнадеживает, надо только иметь терпение, а где его взять иногда... Сапожников хлопнул дверью, и квартира Барбарисовых закачалась на тихой волне.
Тихая волна понесла Сапожникова, и он закачался первый раз за эти лютые годы, потому что ему не стало смысла сопротивляться, потому что первый раз он не должен был ни перед кем-то хранить навязанный ему облик, хранить даже тогда, когда все облики были разбиты, и его продали, и четыре года длилась эта метель, эта пытка, когда с него сдирали панцирь и ели живого, как китайцы черепаху.
Они с Викой поцеловались.
Весь день они провели вместе и ели сосиски и яичницу в каком-то буфете, у стойки пили кофе, потом обедали в ресторане "Луна", до смерти хотели спать, потом перехотелось, осталась только лихорадка и гул в ушах, потом вечерело и пришла пора ехать в Майори. Грохотала электричка. Барбарисов сидел напротив них, а Вика пыталась задремать на плече у Сапожникова.
Все было открыто всем, и никто ничего понимал, а за окошком хмурые поля и мокрые полустанки.
Лекцию Барбарисов читал хорошо, а в перерыве сказал грустно:
- Идите прогуляйтесь у моря. Потом встретимся.
- Нет-нет, - сказала Вика.
И они ушли.
Это было странное, совсем другое море, плоское, серо-сиреневое от вечернего неба до горизонта. По блеклому спокойному песку прогуливались люди в пальто, и на воде, как утки в пруду, сидели белые чайки.
- Иди сюда... я соскучился, - сказал Сапожников.
Она стала перед ним и подняла голову.
- Я все равно соскучился, - сказал Сапожников. - Даже когда ты рядом, я по тебе соскучился. Мне кажется, я тебя сто лет не видел.
Они поцеловались. Потом долго стояли, обнявшись, и никто им не мешал.
- Почему ты такой? - сказала Вика ему в плечо.
- Не знаю... - сказал Сапожников. - Жизнь меня дразнит, как дети мартышку. Протягивает яблоко, потом отдергивает его, и я становлюсь злым и недоверчивым. Тогда я говорю - а подите вы все, не нужен мне ваш сладкий кусок, плевать я на него хотел, обойдусь черной корочкой. И тогда поднимается вопль. Ах так, кричат дети, не хочешь нашего яблочка, ну мы тебе покажем! И показывают, между прочим. Я не доверяю детям.
- Я не ребенок, - сказала Вика. - Ты с самого начала меня не понял. Я здоровая баба. Это у меня только глаза жалобные. Зачем ты соврал, что получил телеграмму?
- Я не соврал, - сказал Сапожников.
Они перешли на шаг в сторону, потому что песок под ними все время проваливался, он только сверху был слежавшийся и твердый.
- Я же знаю, что никакой телеграммы не было.
- Неважно, что не было, - сказал Сапожников. - Важно, что я ее получил.
- Не смейся.
- Я не смеюсь. Я кричу... Неужели незаметно?
И тут диктор неугомонной радиостанции "Маяк" сообщил:
- Советский ансамбль "Березка" отбыл сегодня на родину, завершив триумфальную поездку по странам Среднего Востока.
- Знаешь, хорошо, что у нас не было романа, - казал Сапожников.