Страница 30 из 71
– Почему ты не спросишь у нее самой?
– Телефон плохо работает.
И оба рассмеялись. Хотя смеяться было не над чем. Но они смеялись над тем, что Роберт понимает, почему Вилфред не спрашивает, почему не показывается дома и почему не может и не хочет быть с людьми, которых очень любит.
– Но на похоронах-то ты все-таки будешь?
Они поднимались вверх с ведрами в руках. Теперь начало быстро смеркаться. В котловине, обращенной на северо-запад, снег совершенно посерел. Но между котловинами маслянисто поблескивал брусничник.
– Само собой.
Она была сестрой отца, сестрой синего сигарного дыма, воспоминание о котором до сих пор сладко дразнит его обоняние. И ее запах помнит Вилфред. Брат и сестра – два разных запаха. Они подошли к двери хижины. Селина накрыла сундук шейным платком вместо скатерти.
– До чего же ты домовита, – заметил Роберт.
– Раз у тебя дом… – сказала она. Сказала без горечи, может быть, даже радостно.
– …под каждым кустом! – закончил Роберт. И разлил виски. – Дом у нас там, где есть бутылка.
Беззаботно, уютно. Роберт проделал этот долгий путь, чтобы сообщить горестную весть, побуждаемый участием и дружелюбием. Вспомнил, что в чемоданчике есть еще бутылка. Тактичное благодеяние – впрочем, он недаром живет у самых источников. Вилфред пил с наслаждением.
– Пожалуй, вкуснее всего с водой.
– Да еще с такой водой! – вставила Селина.
Вилфред внимательно вслушался. Что это – ирония? Ничуть. Даже не ирония. Ирония – это сострадание к самому себе. А способна ли она сострадать другим?..
И снова Роберт устремился к потертому чемоданчику, который он оставил у самого порога. Одет Роберт по-городскому, чемоданчик у него тоже городской – словом, вестник из города. Оказывается, он прихватил с собой кусок говяжьего филея и бутылку бургундского, а когда он порылся тщательней, их оказалось даже целых три. Он объявил об этом с кокетливым удивлением, почти смущенно. Если у них найдется сковорода…
Сковорода нашлась. А масло нашлось у Роберта, он получил его по медицинской справке – нет, слава богу, справку выдали не ему, до этого он еще не докатился! Он коротко усмехнулся. Кстати, он не прочь заняться стряпней. А для Селины он прихватил китайское кимоно с панталонами, если она не побрезгует. Он рылся в чемоданчике, извлекая из него поочередно один подарок за другим. Еще там оказались длинные листки с цифрами и томик Снойльского.
– Читали Снойльского? Презабавный поэт. – Роберт всегда питал слабость к старой шведской поэзии. Он ронял фразы одну за другой почти без всякого выражения.
Селина деланно ахнула, как всегда, когда речь заходила о новой тряпке. Потом решительно объявила, что переоденется в лесу. Холодно ей не будет, там теплее, чем в доме. Она умела утверждать нелепицу таким тоном, что приходилось верить. Роберт начал колдовать над сковородкой.
– А она?.. – спросил он.
– Нет. Не знаю.
– Нет… Во всяком случае, она мягкая. – Теперь он имел в виду говядину. – Одну мы наскоро подогреем, а остальные ты поставишь на верхнюю полку, так что они будут в самый раз. – Это уже касалось бургундского.
– Не знаю, – повторил Вилфред, расставляя бутылки.
– Перцу, – распорядился Роберт и, получив его, добавил: – Никто вообще ничего не знает.
– Что-то знать надо! – запальчиво возразил Вилфред.
Роберт жарил мясо. В скудном свете очага он внимательно следил за сковородой.
Вилфред зажег керосиновую лампу с зеркальцем сзади. Где-то в непроглядной тьме сейчас наряжается Селина. Он почувствовал к ней вдруг прилив необычной нежности, лишенной плотской страсти. Склоненная спина Роберта рисовалась силуэтом в золотом ободке света, отбрасываемого очагом.
– Готово, – объявил Роберт о своей стряпне, когда вошла Селина. На ней было черное кимоно с золотыми драконами.
– Приманка для туристов, – виновато произнес Роберт. – Ты сама краше любого наряда.
Он опытной рукой разложил мясо, пока Вилфред расставлял на столе вымытые чашки. Селина опьянела от одного вида вина.
– Кулаки вверх! – закричала она. Но стоило ей немного выпить, как она стала трезвой. Роберт подлил ей немного вина, и ему тоже тотчас наполнили чашку. Сплошная любезность и взаимная доброта. Слышно было, как внизу журчит ручеек. В темноте ласково шелестели ели.
– Теперь дядя Рене уедет в Париж, – сказал Вилфред.
Они не сразу посмотрели на него. Они думали о своем.
– Из-за этой церкви в Париже? – спросил Роберт.
– Он не может примириться с тем, что ее разрушили. Он больше парижанин, чем сами парижане.
– Ты поедешь с ним? – спросила Селина.
Вилфреду это не приходило в голову. Он не знал, что это приходило ему в голову.
– В Париж?
– Ну да…
Она спросила просто так, ни с того ни с сего, вообще она никогда ни о чем не спрашивала. А тут вдруг спросила.
– Может статься, – ответил он.
Роберт слегка вздернул брови. Во время еды он хотел покоя,
– М-мм! – промычал он негромко.
Они его поняли. И в один голос повторили:
– М-мм.
Выпили за это. Запивали еду, заедали вино. Подбросили в огонь несколько добротных чурок, глаза им застлал дым, они смеялись, ослепнув от дыма, и в голубоватом сумраке казались друг другу привидениями.
Она спросила, поедет ли он в Париж. Никто его не приглашал. Он глубоко сочувствовал дяде Рене еще с той поры, как был немым, и хотел выразить свою благодарность дяде за то, что тот открыл ему волшебную тайну импрессионизма; в этом периоде искусства крылось что-то, что было созвучно Вилфреду во всем.
– И спасибо, что ты притащился в такую даль, чтобы сообщить мне об этом.
Пустяки. У Роберта машина, он оставил ее внизу, в долине. Стало быть, и машина у него есть, машина и яхта, – может, дела его не так уж плохи?
Кстати говоря, полезно пройтись пешком десятка полтора километров. Редко ведь удается вырваться на природу. Вообще-то насчет Роберта и природы разобраться трудно – верно ли, что он ее любит? Он во всем человек городской. С другой стороны, он мастер на все руки…
– А как же гостиница? – спросила Селина.
Гостиница на месте. Он отчасти привел ее в порядок, но еще не совсем. Поживем – увидим.
– Но она твоя? – упорствовала Селина.
– Да как сказать. – По лицу Роберта скользнула привычная мимолетная тень. – Это штука сложная, теперь не всегда разберешь, владеешь ты чем-нибудь или нет. Распробуйте-ка лучше это виски. Я получил его у нашего общего приятеля, Андреаса.
– Получил? – Селина становилась настойчивой.
– Ну приобрел. Предприимчивый малый, этот Андреас. Машина, яхта, большими делами заворачивает. И фамилию сменил, слыхали?
Машина, яхта. Стало быть, Андреас предприимчивый малый, потому что ими обзавелся. Но разве сам Роберт не заворачивает крупными делами? Нет, Роберт не из предприимчивых, он занимается всем понемногу и доволен своей участью. Они послушались его совета – с наслаждением смаковали виски. Они наслаждались всем вокруг и подкладывали чурки в огонь… Подумать только – Эрн, орел, синий на золотом фоне, – здорово! Интересно, есть от этого прок – вот так взять да и поменять фамилию? Может, проснешься утром и в самом деле возомнишь себя орлом… А что, если взять себе фамилию – Мышь?
На рассвете, выйдя на улицу, они слепили чудеснейшую снежную бабу. С добросовестностью пьяных они расхаживали взад и вперед, приносили остатки снега с опушки леса, поливали снежную фигуру водой и отделывали ее, стараясь перещеголять друг друга. Вилфред занялся лицом и придал ему некоторое сходство с простодушно-демоническим Андреасом. Утренний холодок пощипывал разгоряченную вином кожу. Они ненадолго вздремнули, а потом стали наводить порядок в хижине. Вилфред проснулся, услышав, что Селина расхаживает по комнате, собирая вещи. Стало быть, так же без слов она приняла и это: все кончено, надо отсюда уходить. Роберт стоял в дверях, он вернулся с улицы, завершив свой утренний туалет, и хриплым голосом напевал какую-то бодрую песенку. Кажется, они проведут славное утро – обойдутся без предотъездной хандры.