Страница 13 из 20
- Они нас тоже расстреливали! - "Юнец" пытался освободиться из-под руки комбрига. - В крепости был белый террор!
- Неправда! - вдруг завопил Никита, да так грозно, что все вокруг стихло, только мяукающий негритянский голосок долетал с пластинки. - Они нас не расстреливали! Матросы в Кронштадте большевиков не расстреливали! Они у нас только обувь снимали! - Круг лиц, скопившихся около него, вдруг поехал перед Никитой престранной лентой, объемы исчезли, остались только плоскости, он выпустил мягкое плечо. - У всех арестованных были конфискованы сапоги, это верно, - пробормотал он, - сапоги передавались босым членам команды... коммунисты взамен получали лапти... - Он снова взмыл. - Лапти, товарищи! Расстрелов не было! Даже меня, лазутчика, они не расстреляли! Это мы их потом... по-палачески... зверски!
Гости, огорошенные, молчали. Вдруг с антресолей простучали шаги, скатился Кирилл, яростно бросился к брату.
- Не смей, Никита! Не повторяй клеветы!
Вероника уже висела на плече мужа, тянула в глубину дома, мама Мэри шла за ними с подносом аптечных пузырьков. Дядюшка Галактион замыкал шествие, жестами успокаивая гостей - бывает, мол, бывает, ничего страшного. С порога Никита еще раз крикнул:
- Каратели! Кровавая баня! В жопу вашу романтику!
Наркомвоенмор и в самом деле чувствовал себя значительно лучше. Он улыбался профессору Градову, пока пальцы того - каждый будто отдельный проникновенный исследователь - ощупывали его живот и подвздошные области.
- Кажется, ваш сын, профессор, служит в штабе Тухачевского? Я знаю Никиту. Храбрый боец и настоящий революционер.
Борис Никитич сидел на краю постели, бедром своим упираясь в бедро командарма. Тысячи больных прошли перед знаменитым медиком, однако никогда раньше, даже в студенческие годы, он не ощущал никакой странности в том, что человек перед ним превращается из общественного понятия в физиологическое и патологическое. От этого тела даже в распростертом под пальцами врача положении исходила магия власти. Появлялась вздорная мысль - может быть, у этого все как-нибудь иначе? Может быть, желудок у него переходит в Перекоп?
Пальпируя треугольник над двенадцатиперстной кишкой и проходя через порядочный жировой слой все глубже, он обнаружил несколько точек слабой болевой чувствительности. Возможно, имеет место небольшой экссудат, легкое раздражение брюшины. Печень в полном порядке. Теперь возьмемся за аускультацию сердца.
Когда он склонился над грудью, то есть опять же над вместилищем героической легенды, Фрунзе на мгновение отвел в сторону его стетоскоп и прошептал почти прямо в ухо:
- Профессор, мне не нужна операция! Вы понимаете? Мне ни в коем случае сейчас не нужна операция...
Глаз в глаз. Белок самую чуточку желтоват. Веко на секунду опускается, давая понять, что профессору Б.Н.Градову оказывается полное и конфиденциальное доверие.
Происходит, кажется что-то неладное, подумал Борис Никитич, выходя из палаты наркома. Странный пафос Рагозина, этот шепот... ммм... пациента... Какие-то странные "тайны мадридского двора"... Повсюду посты, странные люди... Больница, кажется, занята армией и ГПУ...
Не успел он пройти и десяти шагов по коридору, как кто-то тронул его за рукав. Тоном чрезвычайной серьезности было сказано:
- Пожалуйста, профессор, зайдите вот сюда. Вас ждут.
Тем же тоном сопровождающему Вуйновичу:
- А вас, товарищ комполка, там не ждут.
В кабинете заведующего отделением две пары глаз взяли его в клещи. Белые халаты поверх суконных гимнастерок ни на йоту не прекрывали истинной принадлежности ожидающих; да она и не скрывалась.
- Правительство поручило нам узнать, к какому выводу вы пришли после осмотра товарища Фрунзе.
- Об этом я собираюсь сейчас доложить на консилиуме, - пытаясь скрыть растерянность, он говорил почти невежливо.
- Сначала нам, - сказал один из чекистов. "Ни минуты не задержусь, чтобы застрелить тебя, сукин сын", - казалось, говорили его глаза.
Второй был - о да! - значительно мягче.
- Вы, конечно, понимаете, профессор, какое значение предается выздоровлению товарища Фрунзе.
Борис Никитич опустился на предложенный стул и, стараясь скрыть раздражение (чем же еще была вызвана излишняя потливость, если не раздражением), сказал, что склонен присоединиться к мнению Ланга - болезнь серьезная, но в операции нужды нет.
- Ваше мнение расходится с мнением Политбюро, - медлительно, подчеркивая каждое слово, произнес тот, кого Борис Никитич почти подсознательно определил как заплечных дел мастера, "расстрельщика".
- В Политбюро, кажется, еще не врачей, - ответил он пренеприятнейшим тоном. - Для чего, в конце концов, меня вызвали на консилиум?
"Расстрельщик" впился немигающими глазами в лицо - почти нестерпимо.
- Становясь на такую позицию, Градов, вы увеличиваете накопившееся к вам недоверие.
- "Накопившееся недоверие..." - теперь уже он весь покрылся потом, чувствовал, как стекает влага из-под мышек, и понимал, что потливость вызвана не раздражением, но ошеломляющим страхом.
Чекист извлек из портфеля объемистую папку, без всякого сомнения, досье, личное дело Государственного Политического Управления на профессора Градова!
- Давайте уточнять, Градов. Почему вы ни разу не указали в анкетах, что ваш дядя был товарищем министра финансов в Самарском правительстве? Не придали этому значения? Забыли? И парижский его адрес вам не известен - улица Вожирар, номер 88? И ваш друг Пулково не навещал вашего дядю? А вот скажите встречались вы сами с профессором Устряловым? Какие инструкции привез он вам от вождей эмиграции?
Семь этих вопросов подобны были мощным ударам кнута, и только после седьмого наступила пауза, сродни удушению.
- Что вы говорите, товарищи? Да как же можно так говорить, товарищи...
Любовно отглаженный носовой платок, прижатый к лицу, мгновенно превратился в унизительную тряпку. "Расстрельщик" бешено шарахнул кулаком по столу.
- Тамбовский волк тебе товарищ!
Борис Никитич вбок потянул свой изысканный галстук. Позднее, анализируя это состояние и унизительные движения, он все оправдывал неожиданностью. Так, очевидно, и было; мог ли он предположить, что в родной клинической обстановке ждет его допрос с пристрастием.