Страница 148 из 232
Глава 32 Новые имена, новые лица
— Доброе утро, Эд. — Командующий надводными силами Атлантического флота США сидел за столом, покрытым сводками, разложенными в каком-то определенном порядке. Какое утро? — с полуночи прошло всего полчаса. Моррис не покидал Норфолка с того момента, как приехал сюда на рассвете предыдущего дня. Если он вернется домой, ему снова придется заснуть и тогда…
— Доброе утро, сэр. Вы меня вызывали? — Моррис не захотел садиться.
— Хотите вернуться в море? — прямо спросил адмирал.
— В качестве кого?
— У капитана фрегата «Рубен Джеймс» прободная язва желудка. Сегодня утром его доставили в госпиталь. Фрегат прибывает в порт через час — вместе с десантным соединением, перебрасываемым с Тихоокеанского флота. Я ставлю его в состав охраны конвоя. В гавани Нью-Йорка сейчас формируется крупный конвой — восемьдесят судов, все большие и быстроходные, с грузом тяжелого военного снаряжения для союзных войск, воюющих в Германии. Отплывает через четверо суток в сопровождении мощного эскортного англо-американского соединения и боевой авианосной группы. «Рубен Джеймс» пробудет в порту всего несколько часов — примет на борт горючее и провизию. Вечером отплывает в Нью-Йорк вместе с фрегатом королевского флота «Бэттлэкс». Если вы готовы вернуться в море, предлагаю вам принять командование. — Вице-адмирал пристально смотрел на Морриса. — Он ваш — если пожелаете. Согласны?
— Мои личные вещи все еще на «Фаррисе», — нерешительно произнес Моррис. А хочет ли он действительно принять командование другим кораблем?
— Их уже везут сюда, Эд.
Многие готовы взяться за такое дело, подумал Моррис. В оперативном управлении флота, куда его назначили после прибытия в Норфолк, сколько угодно офицеров, с радостью принявших бы это предложение. Так что же, вернуться в море и снова командовать кораблем или каждый вечер возвращаться в пустой дом и мучиться кошмарами?
— Если вы так считаете, сэр, я готов.
Темные силуэты деревьев освещались вспышками артиллерийского огня на северном горизонте. Гром канонады сливался в непрерывный рев. Расстояние от Альфельда до командного пункта дивизии составляло всего пятнадцать километров, но три ожесточенных воздушных налета и два десятка артиллерийских обстрелов превратили утреннюю поездку в кошмар, продлившийся до наступления темноты и после нее — ночи.
Передовой КП 20-й танковой дивизии стал командным пунктом для всех частей, ведущих наступление на Хамельн. Генерал-лейтенант Береговой, сменивший Алексеева на посту командира 20-й танковой, исполнял теперь обязанности командира дивизии и одновременно командовал оперативно-маневренной группой. Концепция оперативно-маневренных групп считалась перед войной одним из наиболее передовых достижений советской военной мысли. Стремительный прорыв открывает путь во вражеский тыл и туда врывается оперативно-маневренная группа, стремящаяся захватить наиболее важные экономические и политические объекты. Алексеев оперся спиной о борт бронетранспортера и смотрел на север, на вспышки огня, прорывающиеся сквозь черные силуэты деревьев. И это получилось не по плану, подумал он. Можно подумать, что мы рассчитывали, будто НАТО станет считаться с нашими планами!
В небе сверкнула желтая вспышка. Ослепленный, Алексеев на секунду зажмурился, а потом стал наблюдать за тем, как огненный шар превратился в комету, которая упала на землю в нескольких километрах. Наш самолет или их? — мелькнуло в голове генерала. Еще одна молодая жизнь оборвана ракетой. Теперь мы убиваем свою молодежь управляемыми снарядами, не способными думать и рассуждать. Кто сказал, что человечество не пользуется своей техникой для достижения достойных целей?
Всю жизнь Алексеев готовился к этому. Четыре года в военном училище. Трудный период становления молодого офицера, назначение на должность командира роты. После того как в нем увидели многообещающего офицера, еще три года обучения в Академии имени Фрунзе. Затем командование батальоном. Снова на учебу в Москву, на этот раз в Академию Генерального штаба имени Ворошилова. Первый в выпуске. Командир полка, затем — дивизии. И все ради вот этого?
В лесу, в пятистах метрах от штаба, располагался полевой госпиталь, и ветер доносил на командный пост крики раненых. Совсем не так, как это показывают в фильмах о войне, которые он смотрел в детстве — да и сейчас. В них раненым воинам полагалось молча и с достоинством переносить страдания, покуривая сигареты, переданные им добрыми усталыми врачами и прелестными заботливыми сестрами. Долбанная ложь, с яростью подумал он, все это долбанная ложь. Профессия воина, к которой он готовился всю жизнь, это просто профессия наемного убийцы. Он посылал мальчишек, у которых еще не исчезли юношеские прыщи с лица, на поле боя, где шел стальной дождь, а земля орошалась кровью. Но хуже всего ожоги. Экипажи танков, выскакивающие из своих горящих машин в пылающих комбинезонах, кричали не переставая. Тех, кто умирал от ожогового шока или пули сострадательного офицера, заменяли другие. Счастливцы, сумевшие добраться до пункта первой помощи, обнаруживали, что санитары слишком заняты, чтобы раздавать сигареты, а врачи валятся с ног от изнеможения.
Его блестящий тактический успех в Альфельде пока не удалось развить, и в глубине души он сомневался, что это когда-нибудь произойдет. Алексеев понимал, что приносит в жертву бесчисленные молодые жизни ради красивых слов в книгах, написанных людьми, сумевшими забыть ужасы, которые они когда-то переносили и теперь причиняли другим.
Тебя мучает совесть, Паша? — спросил он себя. А как относительно тех четырех полковников, которых ты подвел под расстрел? Не слишком ли поздно для угрызений совести, а? Но сейчас не штабные игры и не маневры на полигоне в Шполе, а понесенные потери — это не горстка несчастных случаев на учениях с несколькими пострадавшими. Одно дело, когда командир роты подводит итоги боя, выполнив приказ вышестоящего начальника, и совсем иное для человека, отдающего приказ и вынужденного затем смотреть на результаты своих действий.
«Нет ничего ужаснее выигранной битвы, кроме битвы проигранной.» Алексеев вспомнил это замечание Веллингтона после сражения при Ватерлоо, прочитанное им в одной из двух миллионов книг, хранящихся в библиотеке Военной академии имени Фрунзе. Да, уж русский генерал не сказал бы такого, в этом можно не сомневаться. Почему вообще ему разрешили прочитать это? Если бы офицеры читали больше таких комментариев и меньше описаний славных подвигов, как бы они вели себя, получив приказ политических деятелей выступать на войну? А ведь интересная мысль, сказал себе генерал, весьма глубокая… Он помочился у дерева и пошел обратно в командный пункт.
Там он увидел генерала Берегового, склонившегося над картой. Отличный человек и хороший генерал, Алексеев знал это. Интересно, что думает о происходящем Береговой?
— Товарищ генерал, эта бельгийская бригада наконец появилась. Атакует на левом фланге. Ее неожиданная атака застала врасплох два наших полка, перемещающихся на новые позиции. Там возникла трудная ситуация.
Алексеев подошел к Береговому и посмотрел на карту. Так что же в нашем распоряжении? Войска НАТО по-прежнему воюют по своим правилам. Удар нанесен в место сочленения двух дивизий — одной измотанной до предела и другой свежей, но еще не нюхавшей пороха. Лейтенант передвинул несколько флажков. Советские части отступали.
— Резервный полк оставьте на месте, — приказал Алексеев. — А вот этот перебросьте на северо-запад. Попытаемся ударить во фланг бельгийцам, когда они приблизятся к этому перекрестку. — Военный профессионализм действительно неистребим, подумал он.
— Вот он, смотрите. — Эдварде передал бинокль сержанту Смиту. Они все еще находились далеко от Хваммсфьердура. Сейчас они смотрели на него с вершины горы высотой две тысячи футов. Искрящаяся на солнце река внизу впадала во фьорд более чем в десяти милях отсюда. Все лежали, стараясь, чтобы их фигуры не выделялись на горной вершине, освещенной сзади солнцем, висящим над самым горизонтом. Эдварде достал рацию.