Страница 71 из 96
- Я так волновалась. Наверное, приятно, сама не знаю. Боюсь, что я уже стара для таких развлечений.
- Чепуха, мама! Ты говоришь это только для того, чтоб я сказал, что ты еще не старая.
- Ну так скажи это, скажи поскорее!
Они стояли друг против друга, мать и сын, как много раз, как всегда, и играли в старую игру: великосветская дама и ее эрзац-кавалер, как выражался дядя Мартин.
- Ты была самой красивой из всех дам в Эттерстаде, - сказал он и, обняв ее за талию, повел в комнату. - Шампанское лилось рекой?
- Глупости! - сказала она. - Кристина была красивее. Все были красивее меня. Нет, они пьют мало. Летчик вообще трезвенник. Зато говорили, говорили без конца, я за ними не поспевала, совсем отвыкла от французского.
Счастливые, умеющие забывать, стояли они друг против друга. Опять ловкие слова, которые так легко приходят на язык и так легко забываются, опять эта спокойная, тихая вода, скрывающая опасные омуты. Как тяготила его в последнее время эта игра! И вдруг он заметил, что больше его ничто не тяготит. Притворяться было удивительно просто. Может, это и не притворство? Вилфред уже не ощущал себя одиноким защитником бастиона, на который посягают объединенные силы матери, дядей и школьных учителей.
- Тети Кристины не было на приеме, - сказала она. - Ее забыли пригласить, они спохватились, им стало неудобно, ей дважды звонили.
Он окинул ее быстрым взглядом. Неужто опять этот проклятый инстинкт? Ведь она же сказала, что волновалась.
- Но у Кристины нет телефона, - сказал он резко.
- Они звонили в кондитерскую. Она часто туда заходит по воскресеньям навести порядок.
- Значит, ее сегодня там не было, - сказал он. Он сам отметил излишнюю запальчивость своего тона.
- Ну, разумеется, - легко согласилась мать.
Но теперь ему захотелось выяснить, в самом ли деле существуют эти таинственные силы, передающие от человека к человеку все тайные помыслы.
- Можно было за ней послать, если уж ее присутствие было так необходимо.
Но она опять уклонилась.
- Да, конечно, - ответила она устало. - Я об этом как-то не подумала.
Что это? Ирония? В нем опять шевельнулось недоверие.
- Впрочем, может, ее и дома не было! - с вызовом заявил он.
- Не понимаю, Маленький Лорд, - сказала она, и он отметил, что она нарочно назвала его этим именем, - почему ты так горячишься...
Спокойно, спокойно, подумал он. Не искушать судьбу, ничем себя не выдать, ведь не хочет же он, чтобы она догадалась. Ведь не хочет? Ну разумеется, нет!
- Прости, - ответил он, - видишь ли, я все еще парю в небесах.
Она бросила на него беглый взгляд, словно догадываясь о двойном смысле его ответа. Ах, и зачем только придумали это слово "инстинкт", зачем его так часто повторяют. Этот "инстинкт" только все запутывает, громоздит догадку на догадку, вносит смуту в жизнь. О, если б все люди были просты и неразговорчивы, как фру Фрисаксен, как... да, хотя бы как Эрна...
- Кстати, знаешь, кто был сегодня в Эттерстаде? Эрна! Я видела ее в толпе за канатами. Все семейство явилось.
- И отец ее, конечно, объявил, что благодаря скорости аэроплана перестал действовать закон всемирного тяготения.
- Как не стыдно, Вилфред, - сказала она. - Я убеждена, что Эрна страшно тобой гордилась.
- Ну а ты, мама?
- Страшно гордилась. Но ведь ты мне еще ни слова не сказал о том, что ты чувствовал...
Опасность миновала. О Кристине больше не было речи. И Вилфреду захотелось еще чуть-чуть походить по краю пропасти.
- Что я чувствовал? - спросил он.
- Ну да, когда летал.
- А, ты об этом!
Мысли вновь потянулись к тому, о чем невозможно было забыть, и казалось, он властен своей волей вновь призвать все только что происшедшее в потемневшую комнату. Последние отблески мерцающих вод отражались в зеркале, оправленном в тусклую золоченую раму.
- Чувство это - изумительное...
- Изумительное? Но ведь тебе же было страшно!
Он глянул в зеркало. Серебристо мерцая, переливались в нем воды залива.
- Страшно? Да, страшно. Конечно, мне было страшно. Особенно подъем...
- Ну да... Подъем. А голова не кружилась?
Залив в зеркале стал серым. Значит, ушли последние лучи.
Собственное отражение в зеркале глядело на него выжидательно. И тут он увидел другое отражение - того, кто висел на стене в углу.
- Мамочка, - сказал он, - ты только не сердись, что я тебя спрашиваю. Скажи, отец, он... пользовался успехом?
Она тотчас встала и подошла к окну.
- Что ты имеешь в виду? Как это - успехом?..
- Ну, он... в общем, он нравился?
- Кому? - Голос был сух и отрывист. Она смотрела на Фрогнеркиль.
- Ну, дамам, и вообще...
Она повернулась к нему, но не двинулась с места. Белая, тонкая, стояла она в черном квадрате окна. Он не мог разглядеть, какое у нее выражение лица.
- Почему ты спрашиваешь? - сказала она.
Ему нужно было увидеть, какое у нее лицо. Он не хотел делать ей больно. Но остановиться он не мог.
- Что же в этом странного? Ты никогда ничего не рассказывала.
Она сделала было движение к нему, но осталась на месте. Казалось, будто во тьме за окном она ищет опоры, союзника. Тогда он подошел к ней.
- Я напугал тебя, мама?
- Чем же? Вовсе нет. Конечно, тебе хочется знать. Вполне понятно... Послушай, мой мальчик... - Она вдруг обняла его за шею; теперь они оба стояли лицом к окну. - Тебе кто-то говорил об отце?
- Вот именно, что нет. Ты, например, ни разу.
Они оба глядели на темную воду в последних отсветах уходящего дня. И говорили, словно стоя перед зеркалом. От этого им было не так одиноко.
- Отец твой очень нравился, - сказала она. - Людям. Дамам в том числе.
Как легко она увернулась от точного ответа. Вилфреда это задело. Она говорит с ним как с ребенком, да к тому же, конечно, втайне сердится.
- Можешь ничего не рассказывать, - сказал он обиженно и отошел от окна. Часы на камине грустно тикали, наполняя комнату тишиной. Он понимал, что ей больно. Но он не обязан об этом знать.
- Зачем же ты тогда сказала мне о стеклянном яйце? - вырвалось у него. Ему хотелось уйти. Ему не хотелось покидать поднебесье, где еще парила его душа, его тело. Ему хотелось побыть одному - больше ему ничего не нужно.
- История с мадам Фрисаксен тебе ведь известна, - сказала она.