Страница 62 из 96
Теперь и Вилфред почувствовал, что вокруг него затягивается сеть. Затягивается все туже и туже и вот-вот закроет отверстие пещеры. Сжимая яйцо в руке, он, согнувшись, выполз наружу. Дождь все лил. Он давно уже смыл всевидящее око, преследовавшее Вилфреда. Чайки низко проносились над берегом, не обращая на него внимания, когда он шел назад, к перешейку в сторону островов.
Не успел он переступить порог дома, как почувствовал, что что-то случилось. Ни в прихожей, ни в гостиной, ни в столовой не было ни души, пусто было и на веранде. Тут он увидел мать, быстро спускавшуюся по лестнице со второго этажа. Лицо ее было сумрачно.
- Почему ты не пришел к обеду? - спросила она.
- Разве уже так поздно? Я не знал...
- Поздно? Мы пообедали четыре часа назад. Где ты был?
- У фру Фрисаксен, - вырвалось у него.
- У мадам Фрисаксен? С чего вдруг?
- Не знаю. Она дала мне вот это.
Мать, не глядя, взяла в руки стеклянное яйцо.
- Тетя Кристина уезжает завтра утром, - сказала она.
Он понимал, что должен спросить почему. Но вдруг почувствовал, что не в силах. Ему казалось, что он все еще стоит в кухне фру Фрисаксен, улавливая сладковатый запах тимьяна. Вот в чем дело. В доме Андреаса тоже пахло тимьяном. Они клали его в гороховый суп.
- Я тоже поеду завтра в город, - сказал он.
- В город? Это еще зачем?
- Я получил письмо от Андреаса. Я должен ему кое в чем помочь.
Он почувствовал, что мать вот-вот потребует, чтобы он показал письмо. Он вывернул карман, несколько клочков бумаги упало на пол. Он выудил из кармана остальные.
- Андреас просил меня приехать. У него неприятности в школе.
- Чепуха, - сказала она. - Во всяком случае, завтра ты не поедешь. Может быть, как-нибудь потом. Кристина собирается в горы к тете Валборг и дяде Мартину.
"Как она сказала? - быстро подумал он. - Может быть, поедешь, но не завтра, то есть когда Кристины не будет в городе". Ему пришлось очертя голову ринуться в пропасть.
- Почему Кристина уезжает? - спросил он.
Мать ответила с каким-то облегчением:
- Твоя тетя жалуется, что у нас скучно, а у нее очень короткие каникулы.
Неужели Кристина так и сказала? Так откровенно - или, наоборот, именно не откровенно? Может, она потому и решила быть просто невежливой, чтобы только не проговориться, что ей не по себе от того недосказанного, что висело в воздухе и ничем не завершилось, - ведь с того самого дня она избегала Вилфреда.
- Так или иначе, я должен съездить в город, - холодно сказал он, сжимая в руке обрывки письма.
- Ну и отлично, - ответила она. - Мне тоже надо съездить в город, мы поедем вместе. Ты зайдешь к Андреасу, пока я буду У парикмахера.
Мать по-прежнему сжимала в руке удивительное яйцо. Он сам не мог понять, почему не взял его обратно. Он протянул руку. Но она вдруг подняла яйцо, разглядывая его на свет. Потом встряхнула его, пошел снег.
- Боже мой, - сказала она. - Это яйцо...
- Отдай мне его, мама, - попросил он. - Оно мое. Раньше оно принадлежало Биргеру.
- Биргеру? - переспросила она, впившись взглядом в сына. Потом стала внимательно рассматривать яйцо, нащупывая пальцем тонкую линию, нацарапанную на стекле. Вилфред не заметил ее прежде. Это была буква "С".
- Это игрушка Биргера, - повторил Вилфред. Он рассердился. Мать хочет отнять у него все, чем он владеет в одиночку.
- Это яйцо, умирая, держал в руке твои отец, - сказала она.
15
С той минуты, как Вилфред расстался с матерью на площади Эгерторв, он почувствовал, что сегодня у него будет удачный день. Посещение кондитерской удовольствия им не доставило. Чем больше усилий прилагали оба, чтобы обрести прежний тон, тем меньше он им удавался. Дело облегчало только то, что оба это скоро поняли и отказались от своих попыток.
И вот теперь мать смотрела, как сын легкой, непринужденной походкой идет по улице - взрослый юноша!
Три дня, которые прошли с того вечера в Сковлю, оказались для нее менее тягостными, чем она предполагала раньше, если вообще она когда-нибудь отдавала себе ясный отчет, что в один прекрасный день ее маленький сынок так или иначе узнает правду об отце. Но мальчик проявил душевную зрелость, какая еще полгода назад привела бы ее в ужас. Его первый вопрос был не о смерти отца, а о Биргере и фру Фрисаксен. Казалось, у него из головы не идет эта женщина, о существовании которой сама она с годами принудила себя забыть. Он просто спросил, сколько ей лет. И когда она ответила ему правду, что смотрительша из домика у залива примерно одних лет с ней, он как бы сразу понял все остальное:
- Значит, Биргер - сын моего отца?
Потом она сама удивлялась, как это вышло, что смысл всей истории по-настоящему дошел до нее только с той минуты, как он задал этот вопрос. Именно "истории". Она всегда думала об этом как об "истории", а не о том, что живет на свете мальчик, на шесть лет старше ее любимого сына, который приходится ему сводным братом, если те предположения... И теперь, когда по прошествии долгих лет случившееся стало для нее куда более очевидным, чем в ту пору, когда оно случилось, не говоря уже о тех годах, когда оно превратилось просто в расплывчатое воспоминание, эта очевидность вдруг перестала причинять ей боль. Замурованное в глубине души оскорбление превратилось в смутное любопытство: ведь эти люди в каком-то смысле продолжали жить прежней жизнью. Отщепенка мадам Фрисаксен перестала вдруг быть неким отвлеченным понятием в лодке, зрелищем, с которым приходилось мириться как с нежелательным явлением природы, несколько портящим вечерний пейзаж, но имеющим самое смутное отношение к чему-то в далеком прошлом. Она вновь превратилась в ту самую женщину, которую в былые годы дачники приглашали для разных мелких услуг и которая привлекала к себе бесстыдные взгляды кое-кого из мужчин своеобразной бесовской прелестью, которую так ненавидят другие женщины, но которая, к их утешению, быстро вянет. Она была пожизненной карой смотрителя маяка Фрисаксена за его юношеское легкомыслие и истинной причиной того, - по крайней мере так утверждали злые языки, - что суровый фавн впадал во все более глубокую меланхолию, пока в один прекрасный день его не нашли, - так всегда говорилось в ту осень. О подробностях умалчивали, они были слишком тягостными. Но так уж получилось, что это создание носило имя Фрисаксена, и так или иначе мадам Фрисаксен считалась вдовой уважаемого человека, государственного чиновника. Что же касается ее сына...