Страница 1 из 1

Тринадцатый двор Глава 13

Дьяченко Алексей Иванович

Глава тринадцатая

Василий Грешнов и Миша Профессор

Предыдущую главу мы закончили звонком Василия из ресторана "Корабль". Интересно будет проследить весь тот день Грешнова в подробностях. Напомним читателю, это было второе сентября.

Утром из Нинкиного окна Василий заметил Сморкачёва, спешившего в продуктовый магазин. "Всё можно изменить, кроме привычек", - самодовольно подумал Василий и на обратном пути подстерёг своего бывшего "оруженосца".

Возвращавшийся в приподнятом настроении Влад не ожидал увидеть у подъезда Майи Каракозовой своего "вчерашнего" руководителя.

- Поздравляю. Послали учиться, а ты сразу докторскую защитил, - восхищённо глядя на дезертира, сказал Грешнов и предложил сделать кружочек по двору.

Не дожидаясь ответа, он взял Сморкачёва под руку, и они побрели по указанному Василием маршруту.

- Головокружительную военную карьеру ты сделал. Из дезертиров - сразу в наполеоны.

- Почему в наполеоны? - не понял Влад.

- Не забивай голову. А впрочем... У Майи в детстве было два прозвища. С подачи учителя истории, то бишь моей матушки, Юлии Петровны, её звали "Жозефина". Пришла на урок с буклями, как у художника Борисова-Мусатова на картинах, именно в тот день когда проходили они Наполеона. А во дворе её дразнили "совой". Носила очки, в них глаза казались большими, да и лицо у неё широкое. Есть в ней что-то и от Жозефины, и от совы. Женщина-загадка. Конечно, те, кому за тридцать, уже не мечтают о большой любви, только о большом... Гм, гм, чувстве-с. Профессор сам виноват. Она уже и так, и эдак. И наизнанку выворачивалась, а он всё замечать не хотел. Её одно время "семафором" прозвали, - любила голой перед окнами ходить. В доме напротив, в сгоревшую квартиру Серёжа Гаврилов вселился, так у него вся дворовая шпана собиралась, гроздями свисали с балкона, пялились. А ей нравилось, хоть какое-то внимание, хоть что-то в смысле женского отдохновения. А то ведь такие истерики закатывала, что хоть святых выноси. Сам неоднократно был свидетелем.

- Она и сейчас на Профессора кричит, а он молчит, вроде как не замечает, - подтвердил Сморкачёв. - а со мной ласковая.

- Я тогда уже разговаривал с Мишей на эту тему, дал брошюрку почитать. Не кто-нибудь, философ Платон написал, а он всё отмахивался.

Грешнов достал сложенный вчетверо замусоленный тетрадный лист.

- Всё интересное я выписал, - сказал Василий и, развернув листок, стал читать. - "У женщины, та их часть, что именуется маткой, есть не что иное, как поселившийся внутри их зверь, исполненный детородного вожделения. Когда зверь этот в норе, а ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство, рыщет по всему телу, стесняет дыхательные пути. И не даёт женщине вздохнуть, доводя её до последней крайности и до всевозможных недугов, пока, наконец, женское вожделение и мужской эрос не сведут чету вместе, и не снимут, как бы урожая с деревьев". Каково? Сильно сказано. Всё описал в подробностях ещё в Древней Греции. Так что давай, не затягивай с зачатием.

- Постараюсь, - виновато процедил Сморкачёв.

Грешнов посмотрел на Влада и усмехнулся.

- Что не так? - поинтересовался дезертир.

- Вспомнил, как в баню с тобой ходили.

- В какую баню? - не понял Сморкачёв.

- В новую, что для Ласкина простроили на берегу.

- И что?

- Ручки, ножки у тебя тоненькие, как ниточки. Голова лысая, похожа на колобок. И только орудие размножения даёт понять, что ты - не рахитичный ребёнок, но зрелый муж. Смешно на тебя, на голого, смотреть. Каких только существ создатель не вылепливает! Ты словно собран из запчастей, оставшихся невостребованными, а "погремушку" получил в качестве компенсации за сугубое уродство. То есть, я хотел сказать, разительное несоответствие. И вот оно, воспетое поэтами, женское сердце. Красивая, богатая, статная полюбила тебя с такой страстью, словно ты - Илья Муромец. Но ведь ты же не былинный богатырь, не защитник угнетённого народа. Ты - плут, мошенник и вор, такой же, как я с Никандром. За что тебе такое счастье? Нож из кармана вынимаешь? Что блестит у тебя в руке?

- Динарий с профилем Тиберия. Точно такую же серебряную монету держал в руках Иисус Христос, говоря: "Кесарь изображён? Кесарю дайте кесарево".

- Ты к чему это клонишь?

- Раньше я не понимал, зачем монеты коллекционируют. А ведь это же - живая история, которую можно потрогать. Не хочу я ни в Бауманский, ни в Губкина. Я теперь на исторический факультет МГУ хочу поступить.

- Влад, ты что, на меня обиделся? Я же тебе правду сказал, а на правду обижаться нельзя.

- Вот и я говорю то, что думаю. Поживу пока у Каракозовых, а там...

- А кто бабе Паше ремонт делать будет? Владивосток краснеет за тебя.

- Никандр справится один. В крайнем случае, вы поможете.

- Не задирай нос высоко. Смотри, как бы не пришлось в чём мать родила в окно прыгать.

- Майя пообещала мне всё: и стол, и кров, и паспорт. И даже гарантировала поступление в тот вуз, в который захочу.

- Не верь женщине.

- Всего хорошего, Василий Данилович, - холодно попрощался Сморкачёв и скрылся в подъезде.

Василий вернулся к Начинкиной, позавтракал и отправился в подвал.

- Теперь, когда Сморкачёв вышел в люди, - мечтательно сказал Грешнов Никандру, - возьму-ка я брата Ивана на его место.

Грешнов выпил с Никандром и, вспомнив вчерашнюю обиду, полученную от деда при Мартышкине, позвонил Петру Кононовичу. Ругался с поднявшим трубку Иваном Даниловичем. Да так и оборвал разговор, не сделав того предложения, которое сделать хотел. Вспомнив о своём добром намерении, Василий позвонил на квартиру Цветковых и через Николая передал просьбу, о которой мы с читателем уже извещены. В конце концов, братья созвонились, и Иван Данилович пришёл в подвал, сообщил о получении от Льва Львовича тысячи долларов.

Ваня был под впечатлением от книги Федора Михайловича Достоевского "Преступление и наказание".

- Ты влюбился, - утвердительным тоном сказал ему Василий.

- В Соню Мармеладову и Раскольникова, - ответил Иван Данилович и, попрощавшись, вышел из подвала.

- Что книга последняя скажет, то на душу сверху и ляжет, - глядя в проём двери, в котором минуту назад скрылся младший брат, прокомментировал Василий. - Очаровывается любым эстетическим вывертом.

- Шпана, - поддержал начальника Никандр.

- Нет. Мой Иван Данилович - парень задумывающийся. Подлинен, искренен. Таких нам не надо. Нужен проходимец. Ведь кто мы по сути такие? Мы - люди "особых поручений" при Льве Львовиче. Пошлет Ласкин забрать скрипку Страдивари со свежими следами крови от последнего её владельца, разве Ваня выполнит это ответственное поручение? Нет. А мы - выполним. Гимнаст знает это и именно за нашу преданность зарплату нам платит, а не за то, что на мебели его сидим, подвальную пыль нюхаем да попугая кормим.

- Согласен, - подтвердил Уздечкин.

- Понимаешь, Никандр, не всякий опыт нужен человеку. Мой отец - с двадцать четвёртого года, он - как дедушка Пётр, как мамины братья, воевал на страшной войне, на такой, на которой временами переставал быть человеком. Но он выполнял свой священный долг, - Родину от врагов защищал. Почему я именно тебе всё это говорю? Потому что ни один цыган, ни один еврей об этом не забывает. А вот Борька Бахусов, я сам это видел, уже выкидывает руку в фашистском приветствии. Так называемую "зигу" показывает. Кто его этому научил?

Конец ознакомительного фрагмента.

Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.