Страница 73 из 104
- За что? Сроду не были виноватыми перед народом, за что? Сроду не совершали - за что?
- Дурак! - ответил ему Мещеряков, тронул коня и чуть не стоптал прасола, но остановился, только встал в стременах, чтобы лучше видеть, что происходит на улице. Глядя через ограду, выкрикивал: - Дурак и есть, хотя и торговый человек! Оставить тебя невредимым - что белые с тобой сию же минуту сделают - догадался? Тебя увезти - что они с хозяйства твоего оставят? От супруги? Спасаю тебя, дурак! Постор-ронись!..
В улицу, от крайних изб, противник вел огонь, хотя еще не сильный. Но уже кто-то был убитый, кто-то раненый, жители закрывали ставни и ворота. Старики представители тягали вдоль плетней и заплотов, не быстро, но умело перебегая от избы к избе. Не надеялись на свои ноги, больше соображали головами. Обузданный, но неоседланный ярко-рыжий конь метался поперек улицы, из блестящего крупа текла кровь.
Петрович, тоже конный, подскакал к Мещерякову.
- Командуй, главком! Командуй! Ну?
- Придержи героями своими, сколь можешь, белых. После отступай в бор. Людей береги! Все!
- Ты что же, не будешь оборонять Моряшиху?
- Ни в коем случае! Ее всегда в десять разов легче взять обратно, чем оборонять. Будь здоров!
Петрович бледный, будто был уже ранен, сказал глухо, спокойно:
- Ну, Ефрем, все-таки не кому, как мне, придется тебя расстреливать. Тронул, поскакал прочь.
Где-то впереди мчался тарантас с Дорой, с ребятишками.
Пьяных, оружие, захваченное вчера в Моряшихе, и раненых везли на телегах. Все боеспособные двигались в арьергарде, но белые и не преследовали - Петрович их задержал или они сами в Моряшихе задержались, обратно захотели в ней погулять?
Припомнить - так это было первое настоящее отступление Мещерякова за всю нынешнюю войну.
В красивом виде явится он нынче в Соленую Падь! И все равно не тревожился уж очень-то сильно, не переживал - стихия! Когда на этот путь нынче ступил, все могло случиться.
По дороге к Соленой Пади в селении Старая Гоньба народ хотя и видел, что Мещеряков отступает всем своим наличным и пьяным войском, но упрека ничуть не показал. Встретил хлебом-солью, просил сказать речь.
Пришлось сказать хотя и коротко, но по порядку: о революционном моменте, призвать под победоносное знамя, хорошо отматерить мировую буржуазию, тем более что женщин было почти не видать - старики и ребятишки.
Говорил Ефрем с коня, привстав в стременах, вытирая то и дело пот на лице. Все слушали, никто не мешал говорить, и единственно, заметил Ефрем, что было встречено с неодобрением - так это тарантас Евдокии Анисимовны. Не поверил никто, будто она - плененная за контрреволюцию или еще по какой-то причине. Грамотный нынче народ - с первого взгляда все понимает.
В Соленую Падь въехали не с Моряшихинской дороги, на которой стояли партизанские части - с ними Ефрем до поры, хотя бы до завтрашнего дня, встречаться не хотел, - а через знаменские ворота. Через эти же ворота Ефрем впервые вступал в Соленую Падь со своими эскадронами.
И солнце-то нынче было точь-в-точь, как и в тот раз - на закате, и так же охватывало красноватым светом зеленые кровли кузодеевских построек. Только теперь день был уже заметно короче и на площади - никого. Тихая стояла площадь, безлюдная.
Вот он и главный штаб. Тоже вроде бы притихший. В окне второго этажа дырка.
Мещеряков спешился, оставил при себе полуэскадрон, остальным велел разместиться в селе. Оставаться в полной боевой готовности и вытрезвлять все еще сильно пьяных. Распахнул дверь, резво вбежал в коридор штаба.
- А-а-а, товарищ главнокомандующий! Здравствуй, здравствуй, голубчик! Что-то тебя не видно? - встретил Мещерякова старый учитель, заместитель заведующего отделом народного образования.
- Дела!.. - Мещеряков пожал руку с прокуренными желтыми пальцами, а тогда уже посмотрел и на самого заместителя, на лохматые его брови...
- Спасибо тебе! - сказал тот. - Спасибо большое!
- Вовсе не за что!
- Ну как же это - а учителей-то ты освободил от воинской повинности! И - правильно. Это и есть высшая сознательность с твоей стороны.
Как Мещерякову представлялось: летят бумаги главного штаба, сотрудники отделов разбегаются, схватившись руками за головы, а товарищ Черненко, вслед за ней товарищ Струков один за другим прыгают через окошко со второго этажа. Через то самое и прыгают, в которое влетела недавно граната-бутылка, стукнулась в союзку мещеряковского сапога.
Не то получалось.
И дальше было не то: нигде ни души, бумаг как-то совсем мало. Побегав по отделам, Мещеряков распахнул дверь в комнату начальника главного штаба.
Светло еще было, но предметы освещались как бы по какому-то выбору одни ярко и выпукло, другие оставались почти в тени. А мелкие-мелкие осколки стекла в разную силу, но все с одинаковым и каким-то прозрачным блеском глянули на него из щелей между половиц, из-под черной, засиженной табуретки, с подоконника и даже со столовой горки.
Окно тоже таращилось круглым отверстием, и Мещеряков подумал, что граната летела тот раз как-то странно - не прямо, а вращаясь поперек. "Или это безрукие так гранаты бросают?" - удивился Мещеряков и вспомнил Толю Стрельникова в момент, когда Толя по какой-то неведомой случайности остался жив: он ведь уже был на мушке пистолета. Как раз растрепанная белая голова была на прицеле.
Постоял Мещеряков. Приблизился к столу, повернулся спиной и плотно к нему прижался. Пошел обратно к дверям, считая шаги. От стола до порога было шесть шагов и еще чуть-чуть - вершка три-четыре. На пороге обернулся, приподняв левую руку в уровень плеч, положил на нее дуло нагана.
Целился тщательно.
Выстрел был громкий, а чернильница пикнуть не успела. Осколки и капли брызнули в стороны, каждый осколок, куда бы ни упал, везде сочился, каждая капля потекла струйкой, и не фиолетовой, а почему-то черной.
Мещеряков еще постоял, поглядел и захлопнул за собой дверь. В коридоре эскадронцы потрошили мешки с бумагами. Он велел им занятие прекратить:
- Больше от вас не требуется!
Пошел на улицу.
Нет, что-то не то было...
На этом он и бросил бы дело - оно скучным получилось, - но у выхода встретился вдруг Довгаль.
- Лука? Здорово!
Довгаль шагнул навстречу. Здороваться не стал. Спросил:
- Теперь - куда пойдешь? Кого и как громить? Сходня вот еще есть, не тронутая по сей день ни белыми, ни красными. Церква тоже целая по сю пору. Да об чем говорить - тут в любого стрелить, любую постройку пожечь - и не промахнешься: все народу, Советской власти принадлежит. Что же ты стал, как пень, не жгешь, не убиваешь? - Довгаль повернулся и пошел прочь... Но уходил все медленнее, медленнее, вот-вот повернется к Мещерякову снова. И ведь повернулся. Приблизился к нему, опять заговорил: - Слышь, герой, мой-то сельский штаб - он же работает. Нормально справляет дело. Как ты можешь оставить его в целости и невредимости?
Довгаль схватил Мещерякова за руку, а тот как раз набивал трубку. Трубка упала на землю, высыпала коричневую горку табаку.
Говорил Довгаль тихо:
- И это я ездил к тебе представителем в Верстово на предмет объединения наших восстаний? Это я привел тебя в Соленую Падь? Я - сам?
Мещеряков нагнулся, не спуская глаз с Довгаля, поднял трубку, на горку табаку ступил ногой.
- У меня нынче табачок настоящий, магазинный. Сыпать его повсюду вовсе ни к чему!
- Ну? Пойдем в сельский штаб?
- Не балуй!
- Пойдем?!
- Не балуй!
- Так я же тебе - не просто так, я же - дело говорю! - заложив руки за спину, сказал Довгаль. - Дело! - Засмеялся, вздрагивая усиками. - Ведь главный-то штаб нынче только что в сельский перемещен! Только что! Впереди же твоей банды товарищ Петрович взвод латышей выслал и записку - как сделать. Мы и сделали. Успели. Они еще, латыши, предупредили в Старой Гоньбе - встретить тебя хлебом-солью, речь от тебя просить на митинге, одним словом - задержать твой геройский полет, сколь можно. Ну, как - говорена была тобою речь перед народом? В Старой Гоньбе? А теперь я тебя призываю пойдем бить латышей, которые мой штаб охраняют и главный - тоже! Пойдем они же насмерть будут стоять!