Страница 62 из 104
- Отсюда мы будем с тобой, Гриша, отступать уже окончательно, но сперва пальнем еще повдоль грядок. Я думаю, беляки пойдут здесь в рост, не будут уже здесь ничего плохого для себя ожидать, а мы тут-то пальнем.
Подумать только, какой им случай со своего огорода выпало увидеть: в проулке за плетнем белые, двое или трое, залегли и партизан сильно обстреливали, не пускали в тот проулок... Вдруг позади них появился какой-то человек, конный, закричал пронзительно:
- Бей красных паразитов! Бей! - подскакал к тем белякам и - бах-бах из нагана по ним. После крикнул: - Громыхалов! Ты где? За мной, ребята! - и снова исчез.
И человек этот верховой был не кто иной, как Петрович.
- Узнаешь? - спросил Мещеряков у Гришки.
- Вот гад, вот гад! - восхищенно отозвался Гришка. - Как он их ловко, а? Я бы сроду на Петровича и не подумал, будто он на такое способный! Мы-то что сидим здеся, товарищ Мещеряков?
Напряжение боя еще не спадало, еще рвали мадьяры свои пулеметы непрерывной стрельбой, у латышей было два пулемета - тоже работали, кажется, оба исправно. Еще хороший был момент! Но, в общем-то, какой там огонь давали соколы - едва различишь. Вот белые грохотали сильно, улицами мчались повозки на площадь - там была артиллерия, еще не вступившая в бой, - туда они стягивали резервы и нисколько не торопились бросаться с испугу туда-сюда... Все-таки у белых офицеры, полковники, они повоевали уже на своем веку... Мещеряков слушал, улавливал: нигде белых серьезно потеснить не удалось, хотя и сильные они получали удары, но те полковники тоже, надо думать, бой хорошо слышат, понимают. Истинные силы партизан они, наверно, уже давно поняли, и если все еще не идут на окружение, не отрезают партизанам путей отхода - так только потому, что ждут еще какого-то нового натиска, новым - удвоенным, утроенным - числом. Но нету этого числа у партизан.
Игрушечный был бой. Не на жизнь и не на смерть, а на испуг. Ничего серьезного. Заставить белых замешкаться, заставить их подумать, будто это против них была разведка боем. Если разведка такая сильная - значит, основных сил партизан тем более следует опасаться, не следует из села в скором времени выходить, двигаться на Соленую Падь.
Вот и только - и вся задача.
Один раз, правда, закружилась у Мещерякова голова, замутило ее - это когда громыхаловские ребята по второму разу подняли сильный шабаш совсем поблизости от площади, а мадьяры крикнули "ура!" тоже где-то посередине главной улицы - прорвались-таки. Тут Мещеряков и подумал: вдруг белые паникнут, дрогнут, вдруг да стоит повести дело на серьезное сражение, на разгром противника? Добиться победы здесь, в Малышкином Яре, - это значит свести успех белых на нет под Моряшихой! Свести его на нет там - значит восстановить положение полностью, а тогда снова не станет в природе крекотеневского приказа, ничего не станет, что за приказом должно последовать. Ведь сколько немного надо - один бой в Малышкином Яре выиграть! Немного-то как? И как близко, оказывается, она была - победа! Не только теми четырьмя полками, которыми Мещеряков хотел вступить в бой, он этот бой выиграл бы. Будь у него сейчас только два полка, уж он использовал бы прорыв громыхаловцев и мадьяр, вот сейчас бы и бросил второй полк массированным ударом в направлении на площадь, захватил бы орудия. А тогда...
Зажимал в потной горячей руке неуклюжую ракетницу, а хотелось ему швырнуть эту чертову перечницу подальше, самому встать в рост: "Ур-ра, красные герои! За мной! Ура, ура!"
Ведь и вся-то война, которую он только что начал по новому счету, вся она - риск, вся - безотчетная. Стоит ли стесняться, нежничать? Останавливаться?
Остановился...
На огороде, в дальней его стороне, в самом деле появились неясные, будто бы очень тощие фигурки. Гришка хотел стрелять, Мещеряков вовремя остановил его:
- Ты, Гришутка, сперва погляди, в какую сторону они сами-то стреляют, может, это наши?
Вскоре стало понятно: фигурки скрытно обходят конопляник, громыхаловских ребят хотят окружить. Тут и Мещеряков рванул из своего кольта и сам заорал дико:
- Бей гадов! Бей контру! - Из конопляника тотчас по контре открылся огонь, а они с Гришкой быстренько скатились из огорода под яр, потом в камыши.
Отсюда Мещеряков и послал в черное звездное небо зеленую ракету. Не опоздал. У белых не могло еще появиться мысли, что это они заставили партизан отступить, - партизаны сами ушли. Прощупали силы противника и ушли.
Когда зеленая нить ракеты перестала искриться над головой, Мещеряков швырнул ракетницу прочь.
Стрельба тут же и спала. Будто ветром отнесло ее куда-то в сторону. Партизаны начали отход, а белые все еще думали: может, это дан сигнал к решающей атаке? Может, вот сейчас партизаны и введут в бой главные свои силы? Еще с какого-то направления ударят? Прислушивались беляки... Все ж таки напуганы были порядочно.
А Гришка Лыткин тяжело вздохнул, догадался:
- Кабы нам сию секунду, товарищ главком, те наших три полка? Которые Крекотень отвел! А?
- Помалкивай! - сказал ему Мещеряков зло. - Помалкивай, змееныш!
Он в первый раз в жизни на Гришку осердился. Подошли к коноводам, молча взнуздали.
Красные соколы выходили из села, под прикрытием небольшого арьергарда строились в походную колонну.
Подскакал Петрович, спросил:
- Ну, главком? Уходишь от Соленой Пади? Все-таки уходишь?
- Будь здоров! - ответил Мещеряков. - Будь здоров, надеюсь встретимся. И даже - в скором времени...
Когда уже тронули, разъехались, Петрович вдруг спросил из темноты:
- А как же с товарищем Черненкой? Она же под арестом? Как с ней?
- А верно, что?.. - вспомнил Мещеряков. Попридержал коня. - Ты вот что, комиссар: допроси, зачем она ехала в Протяжный? Сама ехала или послал кто? Далее рассудишь, что с ей делать. С заразой этой.
Все-таки Мещеряков хотел помириться с Гришкой и спустя время, когда уже перед рассветом они догоняли полки, выходившие на Моряшихинскую дорогу, сказал ему:
- Я, Гриша, запутаю белых гадов! Обязательно! Запутаю ужасной партизанщиной, они про все свои планы забудут, собьются с толку окончательно... - Подумал, вздохнул. - Только, Гриша, для этого, может быть, мне самому нужно будет с толку сбиться? Тоже окончательно?
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Мещеряков вывел полки на большак севернее Моряшихи, рассуждая, что, если белые еще не заняли это село, он даст им бой на марше, устроит засады. Если же Моряшиха уже под белыми - сделает на нее нападение.
Вообще-то Моряшиху удобно было взять: близко подходил к ней бор, а из степи - увал, еще с одной стороны - займище с озерами, густыми камышами и кустарником.
Противник оказался уже и в Моряшихе, и на подходе к ней по большаку с полустанка Елань. На один из таких отрядов Мещеряков и ударил значительно превосходящими силами.
Отряд был с полноценный батальон, хорошо вооруженный, с обозом. Он быстро развернулся, занял оборону, но был уничтожен почти полностью, уйти удалось конному взводу и нескольким офицерам. Пленных не брали.
Когда с севера еще подошли белые, Мещеряков боя не принял, отступил. Его стали преследовать, а он в удобном для этого месте сманеврировал и нанес контрудар. Белые вернулись на большак, Мещеряков - тоже. Стал их преследовать. Азартно воевал. Отчаянно.
Дрались партизаны в этой и в других стычках - представить невозможно, как храбро! Все - как один, один - как все. Революция! Народная война. Сами за себя вели бои, и результат сказался: вскоре разведка донесла, что противник прекратил наступление на Соленую Падь. Сосредоточивается в Моряшихе.
Правда, тут же взялся откуда-то совсем противоположный слух, коснулся каждого партизана: Соленая Падь занята белыми...
Мещеряков сильно рассердился, хотел арестовать нескольких человек, все равно кого, за распространение слухов, хотя и не знал еще, панический слух или правильный.
Но слух ни на кого не подействовал, никто в панику не бросился. Больше того - настроение было победное. Снова удавались Мещерякову победы, хотя и шальные, не настоящие. Они не решали задачи по обороне Соленой Пади, только на моряшихинском направлении изматывали противника, наносили ему сильные потери.