Страница 44 из 94
- Чечек, иди на звено! - позвала Эркелей.
Чечек в недоумении посмотрела на нее:
- Зачем мне идти? Я же не пионерка.
- Ну мало ли что - Настенька велела.
- Настенька?..
Чечек подумала немножко и, молча повернув обратно, пошла за Эркелей.
Первым выступил на собрании звена Алеша Репейников:
- Товарищи! Чечек Торбогошева поступила очень плохо: списала сочинение у Корольковой и говорит, что это она его сочинила. Разве так годится делать? Если мы так будем делать, какие же мы будем ученики!
Алеша волновался, щеки и уши у него покраснели.
- И я считаю, что надо сразу это прекратить и сразу сказать про это Анатолю Яковличу...
- Нет! - вдруг крикнула Чечек. - Нельзя Анатолю Яковличу говорить!.. Кенскин, Кенскин, скажи им, чтобы Анатолю Яковличу не говорили!..
- Ну, мы прежде с тобой поговорим, - дружелюбно сказала всегда приветливая синеглазая Настенька. - Ты зачем же списала у Лиды сочинение?
- Я не списала, - упрямо ответила Чечек, опуская глаза.
- Нет, ты списала, - сказала Лида. - Почему же ты, Чечек, еще и неправду говоришь? И отдала тетрадку Марфе Петровне. Что ж, и ее хочешь обмануть?
- Я хочу обмануть Марфу Петровну? Что ты! - удивленно сказала Чечек. - Я ее не хочу обмануть.
- А вот, однако, обманула! - снова горячо и взволнованно вмешался Алеша. - И опять повторяю, что мы, пионеры, таких нечестных поступков укрывать не должны, а должны сказать Анатолю Яковличу!
Чечек посмотрела на Алешу горящими глазами.
- Туу-Эззи!* - прошипела она сквозь зубы. - Репей! - И вдруг, взмахнув своими черными косами, повернулась и стремительно вышла из класса.
_______________
* Т у у-Э з з и - горный дух в алтайских сказаниях, "Хозяин горы".
- А ты, Лида, с ней по-хорошему не говорила? - спросила Настенька. Может, она бы лучше поняла...
- Говорила, - ответила Лида. - Я говорю, а она смеется. Говорит: "А что, у тебя строчки от этого убавились, что ли?"
Настенька посмотрела на остальных ребят. Они молчали.
- Ну, а вы что скажете? Павлик? Андрей? Мамин Сияб?
Павлик и Андрей Колосков заговорили почти в один голос:
- Конечно, надо Анатолю Яковличу сказать! Будет списывать да плохо учиться - ей же хуже.
Но Мамин Сияб, оглядев всех своими глубокими, слегка раскосыми глазами, сказал:
- Не знаю... Я думаю, предавать товарища - это са-авсем плохо. Са-авсем плохо!
- А кто предает? Кто предает? - закричал Алеша Репейников. - Разве мы ей чтобы хуже хотим? Мы же ей чтобы лучше хотим!..
- Костя, скажи нам и ты что-нибудь, - попросила Настенька. - Ребята, послушаем, что Костя скажет. Во-первых, он комсомолец. Во-вторых, он-то знает, что для Чечек лучше.
- Он же... - начал было Алеша.
Но Настенька остановила его:
- Мы тебя уже слушали.
- А чего это вы, ребята, однако, так торопитесь скорей Анатолию Яковлевичу сказать? - начал Костя.
- Я так и знал! - опять закричал Алеша.
И опять Настенька остановила его.
- А я так думаю, что у Анатолия Яковлевича и своих забот хватает, спокойно продолжал Костя. - Что же, мы сами ничего сообразить не можем? Чечек у нас, конечно... беспечная такая. Но ведь и у нее самолюбие есть. И очень большое! Надо ее немного тоже и пощадить...
- Конечно, надо пощадить! - прервала его Мая. - Она знаете как Анатоля Яковлича боится!
- Вот и надо Анатолю Яковличу сказать, раз она боится! - подхватил Алеша. - Сразу и забудет, как списывать!
- Ну, я не буду заступаться за Чечек, - сказал Костя. - Но вот я недавно читал в "Комсомольской правде" такую историю. Городские пионеры приехали в колхоз помогать на прополке. И вот один пионер сразу всех обогнал. Ну, все его хвалят. "Вот, говорят, молодец!" А самый близкий друг этого пионера молчит. Почему же он молчит? А потому, что он увидел, как этот пионер не с корнями сорняки выдергивал, а только сверху срывал. А корни потом землей присыпал, чтобы незаметно было. Ну что - честно ли поступил тот пионер? Нет, нечестно! И даже преступно. И что же сделал тот друг? Побежал он жаловаться вожатому? Или протрубил он про это на весь отряд? Нет. Вечером он поговорил с тем пионером по душам. И тот все понял и еще крепче полюбил своего друга.
Костя замолчал. И молчание не сразу нарушилось в классе; только слышно было, как позванивает за окном серебряная капель.
- Ребята, а может, и мы сделаем как-нибудь так же? - сказала Настенька. - Поговорим с ней, объясним...
- Давайте, давайте! - закричали девочки в один голос: и Мая, и Эркелей, и Лида Королькова. - Зачем сразу учителю? Что мы, сами не можем!..
- Я тоже поговорю с ней, - пообещал Костя. - Она ведь не пионерка, ее же еще воспитывать надо. И мы все это делать обязаны.
- Да, кстати сказать, Анатоля Яковлича еще и дома нет, - с чуть заметной лукавинкой улыбнулся Андрей Колосков, - он еще из Горно-Алтайска не вернулся.
Все звено весело согласилось с Костей и Настенькой. Только Алеша пожал плечами.
- А я что - разве против? - сказал он. - Пожалуйста! Но вот если бы Анатолий Яковлич с ней поговорил, то сразу и воспитал бы!
Девочки тут же побежали искать Чечек.
- Наверно, она уже в интернате.
- Может, сидит да плачет!
- Ой, лучше бы я никому про это сочинение не говорила!
- А как же не говорить? Не говорить - нечестно. Да и все равно Марфа Петровна узнала бы!
- Девочки, а может, она у Кандыковых? Костина мать, Евдокия Ивановна, ее очень любит!..
Костя лучше знал, где искать Чечек. По хрустящей, подтаявшей тропинке он прошел через сад, где старые березы и черемухи позванивали тонкими обледенелыми ветками. По этой тропочке школьные технички ходят за водой к Гремучему. Бурный ручей, бегущий с гор, никогда не замерзающий, шумел и сверкал среди молчаливых берегов. На высоком берегу ручья, на поваленном бурей дереве, сидела Чечек. Костя издали увидел ее шапочку с малиновой кисточкой. Она сидела, съежившись, в своем овчинном полушубке и, насупив тонкие брови, глядела на дальние, голубеющие в небе вершины.
"Как снегирь сидит", - усмехнулся Костя.
Чечек вдруг запела, и Костя остановился. Шумел и бурлил Гремучий, где-то на Чейнеш-Кая звенели ручейки.
Тоненький голосок Чечек тоже звенел, как ручеек из-под снега:
Я над речкой сижу одна,
А речка бежит и шумит,