Страница 76 из 113
- И сама перспектива принятия Российской Империи в Международный Валютный Фонд, несомненно, может рассматриваться только как явление глубоко положительное и для самой организации, и для США в частности.
- Отличная мысль, О'Хара. Полагаю, ее одну только и вставьте в доклад. Интервью Пушечникова постарайтесь сократить раз в десять. Все понятно будет из одного абзаца, почти из любого. Позвоните Эриксену, пусть и нам индейки принесет, что ли...
Некоторые моменты дела Реставрации возникли совершенно случайно, их никто не планировал. Например, коллекционерский бум: спешно повылезали откуда-то "Рубли Старших Романовых", из которых по крайней мере один, первый, был наверняка подлинным. На рынок филокартистов выскочили тоже ранее неведомые открытки начала века, с золотым обрезом, парижского издания Лапина - портреты старца Федора Кузьмича и даже "царевича Алексия Старшего". Не вызывало сомнений, что и прочие "Старшие Романовы" тоже всплывут очень скоро - на рынках нумизматов, филокартистов, филателистов, коллекционеров автографов и еще неведомо чего. Но всего неожиданней оказалось интервью, данное знаменитым писателем Пушечниковым. Пушечников, лауреат Нобелевской премии, был посажен в СССР за решетку, ибо отказался от этой премии отказаться. Вскоре, впрочем, советское правительство обменяло его на приличную статую с острова Пасхи: руководитель страны, впадая во все более непроглядный маразм, решил такие статуи коллекционировать. Пушечников обосновался в Штатах, купил кусок леса под Сиэтлом, что-то там себе выстроил под жилье и стал регулярно из этого леса выходить с посохом, везя за собой на тележке рукописи новых романов, а чаще переработанные и исправленные в безнадежно худшую сторону варианты старых, тех, за которые шведы ему дали премию. Пушечников давал одно-два интервью, потом произносил пять-шесть пророчеств, обычно свидетельствовавших о его полном незнакомстве с бюллетенем ван Леннепа. А неделю назад вышел он из лесу без всякой рукописи и дал интервью приблудившемуся корреспонденту Эй-Би-Си. Писатель поведал о том, что во время своего краткого пребывания в ДУБРОВлаге, в первый же год после четвертого ареста, он оказался соседом по нарам некоего старого человека, одного из лучших учеников русского историка Ключевского. Что с тем человеком сталось позже, Пушечников не знал и поэтому пока не решался назвать его фамилию - вдруг тот оказался бы жив по сей день, хотя вряд ли, ибо в ДУБРОВлаге в сорок восьмом году ему было уже далеко за восемьдесят. Так вот, вспоминал Пушечников, старик еще тогда рассказывал ему историю Старших Романовых как услышанную лично от Ключевского, и вот именно тогда, как раз тогда - тут Пушечников переходил на пророческую интонацию - особенно буйно возросло в его, пушечниковской, душе чувство боли за Россию, чувство истинно монархистское, чувство стыда за страну, подлинного царя которой предали те самые декабристы, которые Герцена с теплой койки согнали, из-за которых весь растреклятый коммунизм и приключился!
- Окончательный меморандум Международного Валютного Фонда...
- Да хватит уж, О'Хара. Вы ведь... э... католик, а я вас Рождества лишаю. Вызовите Эриксена, а то он от сожранной индейки скоро кулдыкать начнет.
О'Хара исчез мгновенно, - сразу видно, что профессионал. На мгновение Форбс расслабился и мысленно вернулся в свой частный кабинет, к китайским свиткам. На сей раз - к висевшему слева от стола "Портрету неизвестного императора эпохи Южная Сун". Хотя... Увы, последнее время Форбс уже ненавидел само слово "император", одна радость, что китайское "ди" - это много больше, чем "император". Да и вообще - куда России до Китая. Древнего. Генерал вздохнул и мысленно вернулся на службу, где ждали своего прочтения сводки монархистских настроений в стройных рядах советского правительства, среди рабочих московских автозаводов, в разных других слоях, экономические прогнозы, прогнозы реакции со стороны КНР, Тайваня, Японии, Англии, Франции, еврокоммунистов, советских диссидентов, израильского кнессета, архаистской фракции гренландского риксдага, князя Лихтенштейнского... Вошел Эриксен, и одновременно загудел селектор. Звонил секретарь мага Бустаманте, Нарроуэй. Звонил по прямой: значит, случилось что-то важное и Бустаманте не может позвонить самостоятельно. Генерал ткнул в клавишу:
- Что?
Из селектора донеслась мелкая зубная дробь.
- Что случилось, говори немедленно!
Селектор клацнул - на том конце кто-то пил воду. Наконец, донесся голос с почти забытым австралийским акцентом:
- Генерал, на маэстро напали из воздуха!
Форбс все-таки не зря угробил рождественскую ночь на скучные бумаги. Все-таки не зря ван Леннеп получает свой необлагаемый налогами миллион по первому требованию. Корявая рука генерала немедленно пробежала по верхнему ряду клавиш пульта, вызывая в офис к Бустаманте всех основных магов и тавматургов института, нужных и ненужных, - впрочем, из них реальная надежда была только на одного, на Мозеса Цукермана, ибо, что поделаешь, маги, равные Бустаманте, рождаются даже не каждое столетие. Зато, как знал генерал, в какой бы амок не вошел накурившийся опиума Цукерман, - а что ему, еврею, делать в гойский праздник? - через несколько секунд он возникнет в приемной Бустаманте, подтянутый и побритый. Цукерман полностью владел древнебирманским искусством размыкания времени. Не зря в прежние годы, когда он еще перебивался, по собственному его выражению, "с цимеса на цурес", преподавая астральное каратэ в городе Кеноша, его боялись даже местные гангстеры. На всякий случай вызвал Форбс еще и радиоактивное чудовище, мексиканца Сервальоса, а также "термического престидижитатора" - как некогда обозначалось на его цирковых афишах - Рубана-Казбеги, якобы кавказского князя, на самом деле валахского нестинарца-огнеходца, доведшего древнее искусство до логического абсурда, ибо в его руках плавилась даже огнеупорная керамика. Вызвал также и робкого волшебника по имени Тофаре Тутуила, только-только завербованного где-то в Тихом океане и вообще неясно пока, что умеющего, однако получившего очень благоприятный прогноз от предиктора. Форбс вышел из-за стола и, насколько позволял возраст, заспешил к Бустаманте.