Страница 55 из 65
Лелька жадно смотрела и повторяла любимое двустишие из Гейне:
Здесь выплачешь ты все ничтожное горе,
Все мелкие муки твои!
И представлялось ей: какая красота настанет в будущем, когда не придется дрожать над каждым лишним расходом. Роскошные заводы-дворцы, залитые электрическим светом, огромные окна, скульптуры в нишах, развесистые пальмы по углам и струи бьющих под потолок фонтанов. Крепкие, красивые мужчины и женщины в ярких одеждах, влюбленные в свой труд так, как теперь влюблены только художники.
Лелька сидела на окне около выходной двери, смотрела и думала:
"Это верно, да! Конечно, одежды будут яркие. Блеклые, усталые тона платьев, годные для буржуазных гостиных, в этих огромных залах сменятся снова одеждами ярко-красочными, как одежды крестьян, дающие такие чудесные пятна на фоне зеленого луга или леса".
- Чего это ты не работаешь?
Перед нею стоял Юрка и удивленно смотрел на нее.
- Я в дневной смене работала. А сейчас просто пришла. Полюбоваться, Люблю наш завод. Думала я... Сядь!
Она ласково потянула Юрку за руку и заставила сесть рядом на окно.
- Думала, какую мы разведем красоту на заводах, когда осуществим все пятилетки.
Делилась тем, о чем сейчас думала, глядела в робко-любящие глаза Юрки. И вдруг опять почувствовала, как она одинока и как сумасшедше хочется теплой, ровной, не высокомерной ласки. Спросила:
- Ну, а как ты живешь?
- Да! Ведь я тебе не говорил: записываюсь в Особую Дальневосточную армию добровольцем. Охота подраться с китайцами. Спирька уже записался.
Лелька поглядела ему в глаза. Помолчала. И вдруг решительно сказала:
- Юрка! Не записывайся. Позовут - иди. А тут у тебя работа серьезная, нисколько не меньше, чем с китайцами воевать. Эх, ты! - И, как в прежние времена, взъерошила ему волосы.- Все ты о буденновской кавалерии мечтаешь! Когда поймешь, что у нас тут, на производстве, бои еще более трудные, еще более нужные?
А про себя подумала:
"Кроме же того, мне без тебя будет здесь очень одиноко. М-и-л-ы-й Ю-р-к-а!"
Он встал и сказал извиняющимся голосом:
- Нужно идти на работу.
- Я тебя провожу.
Взяла его за руку, и вместе пошли по направлению к вальцовке.
- Отчего, Юрка, никогда не зайдешь ко мне? Он смешался, поглядел в сторону.
- Я думал...
Лелька с усмешкой пристально поглядела ему в глаза, взяла под руку и прижалась к его локтю.
- Что бы там ни было, это дело не твое. Наших с тобою отношений это нисколько не меняет. Все остается по-старому. Юрка разинул рот от удивления.
- Приходи сегодня после работы. Поужинаешь у меня. Он быстро ответил:
- Приду.
- Ну, пока! - Ласкающе пожала концы его пальцев и пошла из вальцовки.
Юрка остановился перед своею машиною и долго смотрел на ее блестящие валы.
* * *
Уже полгода по заводу шла партийная чистка. В присутствии присланной комиссии все партийцы один за другим выступали перед собранием рабочих и служащих, рассказывали свою биографию, отвечали на задаваемые вопросы. Вскрывалась вся их жизнь и деятельность, иногда вопросами и сообщениями бесцеремонно влезали даже в интимную их жизнь, до которой никому не должно было быть дела.
Галошный цех, самый многолюдный на заводе, чистили в зрительном зале клуба. Председательствовала товарищ, чуть седая, с умными глазами и приятным лицом; на стриженых волосах по
маленькой гребенке над каждым ухом. Когда в зале шумели, она беспомощно стучала карандашиком по графину и говорила, напрягая слабый голос:
- Товарищи, давайте условимся: будем потише.
Лелька быстро прошла чистку,- так неожиданно быстро, что у нее даже получилось некоторое разочарование, как на экзамене у хорошо подготовившегося ученика. Никаких грехов за нею не нашлось; и о производственной, и о партийной работе все отзывы были самые хорошие.
Быстро прошла и Ногаева. Выступила она,- грузная, толстошеяя, с выпученными глазами,- и, как всегда, видом своим вызвала к себе враждебное отношение. Заговорила ровно-уверенным, из глубины души идущим голосом,- и, тоже как всегда, лица присутствующих стали внимательными и благорасположенными. Она рассказала, как работала на фронте гражданской войны, рассказала про свою общественную работу.
- Будут вопросы?
Поднялась старая работница Буеракова и сказала с восторженностью:
- Какие там вопросы! Такая коммунистка, что просто замечательно. Сколько просветила темных людей! Я и сама темная была, как двенадцать часов осенью. А она мне раскрыла глаза, сагитировала, как помогать нашему государству. Другие, бывают, в партию идут, чтобы пролезть, в глазах у них только одно выдвижение. А она вроде Ленина. Все так хорошо объясняет,- все поймешь: и о рабочей власти, и о религии.
Хлопали. Конечно, прошла.
А с Матюхиной в конце вышла маленькая заминка. Вызвали. Взошла на трибуну,- курносая, со старушечьим лицом, в красной косынке. Начала, волнуясь:
- Я родилась в семье крестьянина, конечно, в Воронежской губернии... И родители мои, конечно, были бедные...
Потом овладела собой, хорошо рассказала, как ее деревню разорили белые, как пришлось ей скитаться, как голодала. Работала на торфоразработках, потом на кирпичном заводе. Там поступила в партию.
Посыпались наперебой любовные, умиленные характеристики.
- Все ее знают, что там! Работает,- прямо не налюбуешься, как работает.
- Такие кабы все мастерицы были, мы бы в три года пятилетку сделали.
- И к нам, работницам, имеет самый хороший подход. Один из членов комиссии спросил:
- А как у вас с партучебой?
- Учусь. Хожу в партшколу первой ступени. Только ничего не понимаю.
Хохот. А она прибавила очень серьезно:
- Что ж поделаешь! Председательница сказала, улыбаясь:
- Все-таки постарайтесь, товарищ Матюхина, понять. Вы хорошая производственница, это по всему видно, но партиец должен понимать и политическую сторону дела, для этого нужно учиться.
- Постараюсь.
Вдруг женский голос из публики спросил:
- А как у вас насчет политики в деревне? Не отказались вы от таких взглядов, какие мне два дня назад высказывали? Она мне говорила, что в деревне притесняют не только кулаков, но и середняков, что всех мужиков разорили. Говорили вы это?