Страница 2 из 3
Умнеть пора, Людмила. Ну, или взрослеть хотя бы.
Довольно! Нужно отвлечься от своего растерзанного берега, заняться мальчишкой.
– Так… Надо бы выяснить, какая у нас база, дружок…
Отец у него дипломат. Незадолго до землетрясения в Хабаровск назначили, в консульство. Весь такой холеный, с манерами. “Мацуда Юута – можно Юра”. Оставил ей специальный мобильник для связи. Обещал звонить каждый вечер. Прощаясь, папа с сыном даже не дотронулись друг до друга. Мальчик махнул отцу рукой, тот в ответ подмигнул. Но, спускаясь по лестнице, мужчина вытер украдкой глаза. Может, не такой уж сухарь?
– Сабуро, ты бывал у океана?
Люда и не рассчитывала, что мальчик поймет вопрос. Неважно. Ее настроение он уже понял. Она чувствовала это по его взгляду.
– Когда океан спокойный – бывал? Я нет. В Токио, кстати, была однажды. На фестиваль ездила с выпускниками. В прошлом году. А океан только из самолета видела. Жутко… В смысле – даже когда штиль, жутко. Да… Ну, что ж, начнем помаленьку.
Сняла с полки нотный сборник. Полистала, выбрала “Наш край” Кабалевского.
– На, вот, – сказала Люда, придвинув к мальчику пюпитр с раскрытыми нотами. – Послушаю, что ты уже умеешь.
Она помогла ему установить стул на нужную высоту. Инструмент он взял довольно уверенно. Подпер деку коленом, расслабил плечи.
Люда вернулась к окну.
– Играй, как будешь готов. Я слушаю.
На дальнем повороте дороги водитель пинал ногой колесо микроавтобуса, размахивал руками. Автобус наверняка сломан, водитель огорчается. Если не успеет починить до конца рабочего дня – выслушает много разных слов от преподавателей, которые собирались ехать на ночь домой.
У Сабуро получалось неплохо. Только каждый раз, как он менял направление смычка – начинал тянуть на себя – звук огрублялся, каменел.
– Погоди.
Мальчик опустил смычок.
Люда поставила стул возле него, взяла его правую руку, показала, как надо.
– Вот, понимаешь, мягче. Мягче нужно. Пробуй.
Сабуро начал играть, но на первой же фразе стало ясно, что он не вполне уяснил, чего требует от него учитель. Получается плавно, но по-прежнему грубо.
Люда прошлась по классу.
– Как же тебе объяснить? – она остановилась, скрестила руки. – Задачка… Говорили мне, учи английский. Сейчас бы инглиш не помешал.
– Ай спик инглиш, – отозвался Сабуро. – Э литл.
– Да знаю, знаю, – сказала она. – Я-то ни бельмеса не спик.
Дошла до стены, обдумывая внезапно пришедшую к ней мысль. Решила попробовать. В той фестивальной поездке их водили в театр Кабуки. Люда запомнила на слух рефрен, который пел женский хор. Там было про дождь и про снег. Как раз то, что нужно.
– Смотри, – она подошла, остановилась перед Сабуро, ткнула пальцем себе за спину, в направлении открытого окна. – Там облака, дождь из них пойдет. Рейн. Второй день уже собирается, обязательно пойдёт… эээ… В театре Кабуки ты был? Водил тебя папа? А? Кабуки… Как там женщины поют про дождь: “Амэ фури”, – Люда попробовала воспроизвести мотив. – Амэ фури, амэ фури. А потом, когда сильнее: “Мотто афури”, – воздев руки кверху и слегка наклонившись, изобразила актрису Кабуки, которая сетует на усилившийся дождь. – Так вот! Не надо, чтобы смычок двигался по струнам так, как падает дождь. Понимаешь? – сложила предплечья крестом. – Не надо. Вот он падает – отвесно, тяжело… Рейн… Падает, падает… Рейн – донт. Бэд рейн. Смычком так не надо.
Растопырив пальцы, Люда показывала, как падает дождь. Лицо ее в это время изображало недовольство – дескать, это совсем не то, что нам нужно. Дождь – это плохо. Не нужно дождь. Забудь.
Старалась долго. Наконец, мальчик кивнул.
– Хай, сенсе.
– Ага. Отлично. Это ты понял. В общем, тяжело тянуть не надо. Теперь – как надо…
Для пущей доходчивости она выдавила умильную улыбку.
– Снег идет. Как там… Юки фури. Да? Юки фури. Вот он идет, летит вниз плавно, легко… танцует… легкий такой, летучий…
Показала, как парят снежинки.
– Юки фури… Эээ… Сноу. Да. Вот сноу – как раз-таки гуд. То, что нам надо – сноу. Юки фури… Юки фури – ферштейн?
Сабуро кивнул.
– Хай, сенсе.
– Ну, вот. Делов-то. Давай, дружочек, пробуй.
Он взял инструмент, пристроил деку к колену.
– Юки фури! Не забудь!
На этот раз у него получилось. Не идеально, но парень уловил.
– Да, – кивала Люда. – Именно.
Тихонько похлопала в ладоши.
– Молодец.
Дав ему новое задание – упражнение на равномерность – Люда вернулась к окну.
Еще одну – и больше в классе не курим.
– Я вообще-то не курю в классе, ты не подумай. Просто… уйти решила. В смысле, отсюда, из интерната. С мужем вот разбежалась. Думаю, как дальше быть. Куда приткнуться. То ли к маме в тмутаракань, то ли в первопрестольную… Твои-то не курят?
Сабуро не прерывал упражнения. Ни разу не сбился. Хотя учительская болтовня под руку наверняка мешала. Да еще сольфеджио снизу.
Люда слышала небольшую ошибку: сосредотачиваясь на смычке, Сабуро начинал слишком шумно перемещать по струнам пальцы левой руки. Но это мелочь. С этим они позже разберутся.
– Что тебе сказать… Техника на уровне. Недурственная техника. Попал бы ты ко мне в другое время… Не знаю… Потрудились бы мы с тобой на славу. Эт точно. Ты, скорей всего, трудяжка. Я тоже из таких… Помню, в детстве, мозоли долго на пальцах не нарастали. Только к струне – слезы фонтаном из глаз… Нежные очень пальцы были. Ничего, прошло… Научилась.
Коля тоже – пройдет.
Отболит.
И будет уже другая жизнь. Отсюда не разглядеть, далеко. Но ведь будет. Проклюнется робко, как из обморочного зимнего тумана, потянется навстречу, набухнет цветом. Еще чуть-чуть – и вот она, жизнь. А ты уж думала – пропала.
Держись, Люда. Терпи.
Под окном стояла директриса и, скорбно поджав губы, наблюдала, как она курит.
– Я больше не буду, – сказала ей Люда. – Правда. Извините.
Тамара Львовна трагически вздохнула и заковыляла по дорожке к крыльцу.
Зря на нее наговаривают. Никакая она не грымза.
Люда затушила окурок, пристроила его под подоконник.
– Мы с тобой все-таки попались.
Пронзительно заверещал звонок. Сабуро оборвал игру, вскочил на ноги. Покосился на дверь.
– Не бойся, это у нас так заведено, – Люда подошла, села рядом с ним на стул. – Большая перемена. На большую перемену всегда такой громкий звонок.
Она вдруг поняла, что мальчик испугался землетрясения. Принял звонок за сигнал тревоги.
– Не бойся. Здесь не трусит.
У младших классов начинался общеобразовательный блок. Репетитор Сабуро прибудет только завтра, чем занимать мальчика в эти часы, Люде никто не сказал. Или она пропустила мимо ушей.
– Что будем делать? – откинулась на спинку. – У меня вообще-то урок. Со мной на урок? Или к себе пойдешь?
Она показала пальцем на Сабуро, потом на себя.
– Виз ми?
Мальчик кивнул.
– Или… – она махнула по направлению комнат воспитанников. – Ёр рум? Ммм?
Он отрицательно покачал головой.
– Ия, сенсе. Виз ю.
– Ну, ладно. Познакомлю тебя с моими оболтусами. Хороший класс. Там есть, с кем дружить. По-английски кое-кто говорит, кстати. Я уж не знаю, насколько хорошо, но говорят… Ты садись, в ногах правды нет.
Сабуро сел.
– Сейчас перемена. Посидим немного здесь, ладно? И пойдем.
Они посидели, глядя в окно, в перламутровое низкое небо.
Какое-то время с дороги слышался натужный, захлебывающийся гул двигателя. Потом оборвался.
– Дождь пойдет, думаю. Вчера собирался, не пошел. Сегодня наверняка.
– Маа…
Переглянулись.
– Да пойдет, говорю тебе.
Сабуро вежливо промолчал.
– Вот увидишь.
Мальчик и учитель снова посмотрели на небо. Мальчик протянул с сомнением:
– Саа…
– Вот ты поспорить горазд! – Люда хлопнула его по колену, запела дурашливым сопрано. – Амэ фури, юки фури, мотто афури…
Сабуро хохотал в голос.
Позже она уверяла, что именно в этот момент решила остаться. “Уж больно мальчишка приглянулся, – говорила Люда. – Грех было отказываться”.