О Жизни Преизбыточествующей

Бог все творит — кроме зла и греха [276]. Но грех и зло лишены подлинного существования; с точки зрения исконной, истинной, метафизической действительности — Божественной жизни, их нет. Поэтому, Юлиания во время озарений своих не увидела греха: «ибо я думаю», говорит она: «что он не Имеет никакого рода существования и не причастен бытию (it has no ma

Практические же выводы из этого учения о Божественной Любви как мировой стихии, из этого признания Бога за сущность, глубочайшую основу и цель мировой жизни, весьма велики, и Юлиания их делает. Она не может проклинать мира и видеть в нем царство диавола, как многие представители господствующего — почти дуалистического церковного миросозерцания Средних Веков [282]. Мир для нее — мы видели — есть творение любви Божией, в его основе лежит избыточествующая Божественная жизнь; все, что есть доброго в твари, это — отблеск Бога в творении; все в мире, кроме греха, совершается силою Божией, совершается Богом; мир «прекрасен и полон добра»; в творении, во всех вещах проявилась та же безмерная Любовь, высшим проявлением которой явилась Жертва Искупления. И охваченная этими волнами Любви, разлитыми в мире повсюду, и Юлиания любит весь мир и благословляет мир, ибо чувствует в нем присутствие Бога. «Тот, кто любит своих братьев во Христе», говорит она, «он любит и все, что существует (he loves all that is)… И тот, кто так любит, спасется. И я так буду любит, и я так люблю»  [283] …

Это просветление мира, это озарение его лучами любви вытекало из самых основ ликующего, победного благовестил первого христианства. Вечная Жизнь вошла в мир и воплотилась и победила смерть. В воскресении Иисуса во плоти уже дана в потенции окончательная победа жизни над царством бывания и тления, уже начался постепенный процесс преображения мира, возвращение его к Богу, восстановление всей Природы. «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» восклицает Павел (1 Кор. 15. 55) и учит о грядущем прославлении, реабилитации всей твари (Рим. 8. 19–22), когда «Бог будет все и во всем» (1 Кор. 15. 28). Но уже и теперь, при свете безмерной любви Божией, открывшейся в Сыне, в муках, смерти и воскресении Сына, все миросозерцание озаряется радостью: пусть мир еще «во зле лежит» (1 Ин. 5. 19), но «всегда радуйтесь! непрестанно молитесь, за все благодарите», возвещает Павел [284]. Эта радость заливает душу первых носителей «благой вести», она отмечается ими, как отличительная черта этой проповеди о победе Вечной Жизни; «чадами радости» (τέκνα ενφροσννψ) называют себя первые христиане [285], они радуются мукам и гонениям, они с радостью живут и с радостью умирают. И снова и снова, когда в последующих веках с особым подъемом пробуждается мистическая жизнь в христианстве, и Бог с новой силой раскрывается жадно ищущим душам в центральном образе Иисуса Христа–Богочеловека как безмерная и бесконечная Любовь, все миросозерцание озаряется для них лучами любви и радости  [286].

Для Франциска Ассизского все твари, вся Природа — братья и сестры, одна большая семья, охваченная объятиями Божественной любви, и он поет радостный гимн брату–солнцу. «Лествицей Божественной любви» — «Scala divini Amoris» — является вся Природа для другого средневекового мистика: так, во всех стихиях, и во всех тварях — говорит он — звучит мелодия Божественной песни (melodia de cant), и «одно из величайших чудес в нынешнем веке, это — что моя душа не умирает и не выходит из себя, когда слышит, как небеса и земля оглашаются этими звуками» … Бог и мир охвачены как бы одной чередущейся песнью: «Итак, Бог начинает Свою balada и говорит: к Любовь»! (Amors!), и все твари отвечают: «Ты сотворил нас!» И про эту doussa ballada («сладостную балладу») говорит mosenher san Iohan Evangelista, что он слышал, как ее пели все твари на земле и на небе, и в воде: «Любовь, Ты создала нас, чтобы любить!» Это — четвертая ступень для человека, чтобы взойти в чертог любви: именно, когда душа от великой сладости тех звуков, что производят все твари, восхваляя Господа…, приходит в такое восхищение, что не видит, не слышит и не чувствует, ибо забывает себя самое и помнит лишь Господа» [287]. Так и Якопоне да Тоди восклицает: «О amor, divino amore — perche m/hai assediato? — О, Любовь, Божественная Любовь, почему Ты со всех сторон осадила меня?» Некуда бежать, некуда скрыться от нее; отовсюду, изо всех тварей, через все телесные чувства, через все восприятия и ощущения, поражают его стрелы Божественной Любви [288]. И в глазах Данте тварный мир, земная красота просветляются: в них просвечивает первоисточник — вечный Свет (l’eterna luce), творческая изначальная Любовь (l’eterno Amore)  [289]. Сиянием этой любви мир озаряется, напр., и для Мейстера Экхарта и для Анджелы из Фолиньо [290]. Так и в глазах великого испанского мистика Juan’a de la Cruz все творения полны отблесков красоты Возлюбленного [291].

В ощущении присутствия Божия в мире, более того — в созерцании всего мироздания покоющимся в лоне Любви Божией, Юлиания из Норича сходится с величайшими мистиками Средних Веков  [292]. Но она не останавливается на этом, она идет еще дальше.

276

Юлиания употребляет иногда термин «грех» (sin) не только для обозначения чисто–нравственного зла (как, напр., в гл. XVIII–й, где грех – sin — прямо противополагается всему остальному страданию — pain), но и в самом широком смысле — для обозначения всякого зла вообще, всякого несовершенства и страдания: «all that is not good» (гл. ХIII).

277

Гл. ХIII; ср. Гл. XVI.

278

Гл. ХХIII.

279

Ср. Гл. XIII, XVII, XVIII.

280

Особенно в главах XIII и XIII, и passim.

281

Гл. XIV.

282

Ср., напр., I

283

Гл. VI.

284

1 Фес. 5.16–18; ср. Флп. 4. 4; 3.1; 2 Кор. 13.11 и сл. 6.10; Ср. также напр. Деян. 3. 41, 13. 52; Иак. 1. 2. I Петр. 1. 8; Ин. 15.11 и т. д.

285

Послание Варнавы 7; ср. Hermae «Pastor», Mandatum XI 2–3 и т. д. Подробнее об этом настроении светлой радости в раннем христианстве см. в моей книге «Античный мир и раннее христианство» (последняя глава), а также напр., у Glover’a, The conflict of religions in the early roman empire, 1911 г., стр. 165–166.

286

Ср. « Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», Казань, 1884 г. (Рассказ 4–ый, стр. 93). Флоренский «Столп и утверждение истины», 274–318. Особенно Исаак Сирин (Слово 48).

287

«Scala divini amoris» (Провансальский мистический трактат 14–го века) hersggb. von De la Motte, 1902.

288

Lauda LXXXII: «Come l’anima trova Dio in tutte creature per mezo de sensi (Iacopone da Todi, Le laude — в серии « Scrittori d’ltalia », 1915).

289

Parad. V, 8–12 ; 1,1–3 ср. P a r a d . XXIX, 13–18 ; XXXIII, 45 ; I, 74.

290

Ср. «Откровения» Анджелы (в русском переводе проф. Карсавина. «Библиотека мистиков», Москва, 1918 г. См. стр. 114, 106, 258–9 274–5 ; ср. введение проф. Карсавина, стр. 20, 26, 28–29, 31–33). Ср., напр., след, из проповедей Экхарта : « Об исхождении духа» … «Царство Божие близко» и др. (в русском переводе Сабашниковой избранных произведений Экхарта, Москва, 1912 г. ; средне–верхне–немецкий текст Экхарта издан Pfeiffer’ом: «Deutsche Mystiker des 14 Jahrhunderts, 1857).

291

Juan de la Cruz « C&ntico espiritual» (Obras, edicion critica, 1912 r. том II, стр. 198) ; ср. мои брошюры : «Голос любви», Москва, 1916 г/стр. 8 и «Мистицизм и лирика», СПБ., 1917, стр. 17–18. Juan de la Cruz по времени уже принадлежит к эпохе Возрождения, но корни его мистики и ее характер обусловлены средне–вековой церковно–мистической традицией, и всецело проникнуты тем же духом. Ср. Никита Стифат, Первая деят. глав сотница 90, (Добротолюбие, изд. 2–ое, М., 1900, т. 5, стр. 107) ; 3–ье сотн., 72 (Ibid, 155–6).

292

Не говоря уже об изумительной книге так называемого Дионисия Ареопагита : « О божественных именах». Она полна восторженным восхвалением Божественной Любви, сотворившей мир и любящей Свое творение (особ. гл. IV, 10–17), и воплотившейся в лице Иисуса. Эта любовь Божия, Его красота и сила проявляются в творении, Бог, при всей Своей трансцендентности, невыразимости, недоступности, вместе с тем и близок к нам, Он присутствует в мире (См. особ. гл. 1.4, 4.10, 5.9–10, 11.2 и т. д.).

Близость Божию, действенное присутствие Его ощущают в мире и великие мистики позднейших времен, так в первую очередь Яков Бёме, далее, напр., Джордано Бруно в своем трактате «Degli eroici furori», а из более нового времени ср., напр., мистические «Фрагменты» Новалиса или «Беседы » старца Зосимы в «Братьях Карамазовых» (« О молитве, о любви и о соприкосновении мирам иным»).

Ср. по сему поводу мою работу «Платонизм любви и красоты в литературе эпохи Возрождения »t главным образом первую вступительную главу о Джордано Бруно, и passim («Журн. Министерства Нар. Просвещ.», 1913 г. январь и февраль).