Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 52

— Мне надо уйти ненадолго, — сообщил я ей.

— Который час?

Она посмотрела на часы и прищелкнула языком.

— Уже! — воскликнула она. — Что за чудный способ забывать о времени. Наверное, ты умираешь от голода?

— А ты, похоже, совсем ни о чем не помнишь.

Ее смех был откровенно бесстыден.

— Только если речь о еде. Может, что-нибудь быстренько приготовить?

— Мне пора.

— Жаль!

— К десяти освобожусь. Ты можешь потерпеть? Перекусим гамбургерами где-нибудь в городе. Или ты слишком проголодалась?

— Звучит заманчиво, я подожду.

— Вернусь к десяти тридцати, не позже.

— Милый, просто позвони в дверь. Я тут же открою.

Я отправился к собору. Спустившись по ступенькам, вошел в подвал и сразу же почувствовал облегчение, как если бы долго себя сдерживал, а теперь мог отпустить тормоза.

Вспоминаю, как годы назад я просыпался с неудержимым желанием выпить. Оказавшись на улице, шел к Мак-Говерну, что в двух шагах от моей гостиницы. Там открывали рано, и бармен прекрасно понимал, что такое утренняя жажда. Живо помню терзавшую тело чисто физическую потребность выпить; помню, что еще до того, как я начинал пить, она ослабевала. Едва мне наливали и я брал стакан, сильнейшее внутреннее напряжение спадало. Одно только сознание, что облегчение рядом, почти утоляло жажду.

Странно устроен человек!.. Я все еще нуждался в собраниях, нуждался в людском обществе, мудрых и глупых словах, которые произносятся на этих встречах. Мне необходимо было поделиться впечатлениями от прошедшего дня, чтобы таким образом от них освободиться и лучше их осмыслить.

Еще ничего не предприняв, а только переступая порог собора, я оказывался в безопасности. Я подсознательно понимал, что раз уж я здесь, то в положенный срок все необходимое будет сделано. И потому сразу чувствовал себя лучше.

У стойки я налил себе стакан кофе. Он был едва ли лучше того растворимого, без кофеина, что я пил у Виллы. Но, допив порцию, я добавил еще.

Выступала женщина из нашей группы. Она отмечала вторую годовщину трезвой жизни. Большинство из находившихся в комнате уже знали ее историю, и поэтому теперь она остановилась на том, как прошли эти два года. Она волновалась, казалась искренней, и, когда закончила, ее наградили отнюдь не формальными аплодисментами.

После перерыва руку поднял я. Рассказал о том, как обнаружил тело Эдди, а затем коротал время с пьющим человеком. В подробности не вдавался, но поделился тем, что чувствовал.

После встречи ко мне подошли несколько человек. Одни не очень хорошо помнили Эдди и хотели уточнить, были с ним знакомы или нет. На собраниях в Соборе Святого Павла он появлялся нерегулярно, выступал редко, и поэтому далеко не все представляли, о ком я говорил.

Некоторые справлялись о причине его смерти. Я не знал, что им ответить. Расскажи я, что его нашли повесившимся, они бы решили, что Эдди покончил с собой. Если бы я пустился в подробности, мне пришлось бы сообщить больше, чем собирался. Я говорил расплывчато, заметив, что причину смерти еще предстоит установить, и, возможно, он умер в результате несчастного случая. Это было правдой, хотя только отчасти.

Один из членов группы, по имени Фрэнк, трезвенник с долгим стажем, задал только один вопрос: умер ли Эдди трезвым?

— Думаю, да, — ответил я. — В его комнате я не заметил бутылок, не было ничего, что говорило бы о его срыве.

— За это возблагодарим Господа!.. — поднял глаза к потолку Фрэнк.

Я промолчал. За что же возносить благодарность Всевышнему? Трезвый ли, пьяный — Эдди ведь был мертв.

У выхода меня поджидал Джимми Фабер. Он предложил где-нибудь вместе выпить кофе. Я ответил, что мне сегодня еще предстоит встреча.

— С женщиной? С той, у которой ты оставался? Которая пьет?

— Разве я упоминал женщину?

— Нет. «Эта особа пила, что было естественным при тех обстоятельствах... Нет оснований думать, что у нее были осложнения на этой почве». «Эта особа, у нее» — такие обороты используют обычно в тех случаях, когда не хотят произносить слово «женщина».

Я рассмеялся:

— Тебе бы сыщиком работать!

— Ну уж нет. Тогда во мне погиб бы печатник. Я люблю свою работу. Она дает мне возможность ощущать грамматическую структуру языка. Знаешь, в общем-то, неважно, как много она пьет и есть ли у нее проблемы по этой части. Важно лишь то, как это влияет на тебя.

— Пожалуй.

— У тебя когда-нибудь была связь с пьющей женщиной?

— После того, как я бросил пить, — нет.

— Так я и думал.

— Кроме Джейн, у меня не было серьезных отношений ни с кем. Редкие свидания с женщинами из нашего движения не в счет.

— И как ты себя с ней чувствовал?





— Мне было с ней хорошо.

— И тебя не смутило, что совсем рядом было спиртное?

Торопиться с ответом я не стал.

— Не знаю, все как-то переплелось — влияние женщины и влияние спиртного. У меня пошаливали нервы, я был перевозбужден, раздражителен. Вполне вероятно, многое я почувствовал лишь в силу того, что в доме была выпивка.

— И хотелось выпить?

— Да. Но я не думал поддаваться слабости.

— Тебе она нравится?

— Пока да.

— Сейчас ты отправишься к ней?

— Мы собирались вместе поужинать.

— Не в «Пламени»?

— В каком-нибудь более приятном месте.

— Ну, что же. У тебя есть мой номер.

— Да, маменька. Ваш телефон у меня записан.

Он засмеялся:

— Мэтт, знаешь, что сказал бы старик Фрэнк? «Парень, под каждой юбкой есть трусики».

— Держу пари, именно так он и думает. Однако ручаюсь, в последнее время он редко лазит под юбки. Догадываешься, о чем он спросил? Он интересовался, умер ли Эдди трезвым. А потом, когда я это подтвердил, заметил: «Ну, возблагодарим Господа!»

— Ты серьезно?

— Думаю, он тоже умер, только в другом смысле.

— Верно. Но в данном случае я согласен с Фрэнком. Если уж Эдди предстояло уйти из жизни, то хорошо, что он умер трезвым.

Я забежал в гостиницу, быстро принял душ и, побрившись, повязал галстуки надел блейзер. Было без двадцати одиннадцать, когда я позвонил в дверь Виллы.

Она тоже приоделась. Ей очень шла светло-голубая шелковая блузка, которую оттеняли белые «ливайсы». Волосы она заплела в косу, короной уложив надо лбом. Выглядела Вилла свежей и элегантной, о чем я поторопился ей сказать.

— Ты и сам очень симпатичный, — ответила она. — Рада, что ты пришел. А то у меня уже разыгрались нервы.

— Я очень опоздал? Извини.

— Ты задержался не больше, чем на десять минут. А припадок паранойи начался у меня минут сорок пять назад. Время тут ни при чем. Просто мне вдруг пришло в голову, что больше я тебя никогда не увижу: слишком уж ты для меня хорош! Рада, что ошиблась.

Когда мы вышли из дому, я спросил, где бы ей хотелось побывать, и предложил свой вариант.

— Знаешь, рядом есть ресторан, в который я хотел бы заглянуть. Там атмосфера французского бистро, но их цены — не выше обычных, хотя в меню полно французских блюд.

— Звучит соблазнительно. Как он называется?

— "Парижская зелень".

— На Девятой авеню? Я проходила мимо, но никогда туда не заходила. Название мне нравится.

— Мне кажется, в этом уголке, со свисающими с потолка кустами цветов, должно быть неплохо.

— А ты знаешь, что такое парижская зелень?

— Нет. А что?

— Это яд, — сказала она. — В его состав входит мышьяк.

— Никогда не слышал об этом.

— Будь ты садоводом, знал бы обязательно. Парижскую зелень широко применяли как инсектицид. Ее разбрызгивают для истребления насекомых. Она их убивает. Сейчас, правда, садоводы больше не используют средства, содержащие мышьяк, поэтому парижская зелень уже почти не продается в магазинах.

— Век живи — век учись.

— . Урок еще не окончен. Парижскую зелень можно применять и в качестве красителя. Как ты уже догадался, для окрашивания в зеленый цвет, чаще всего при производстве обоев. Я знаю, что из-за этого умерло немало людей, и особенно — детей, которые любят все пробовать на зуб. Прошу тебя, никогда не бери в рот обрывки зеленых обоев.