Страница 6 из 30
Тут ведь всегда два пути: не сливаться с государством и дать возможность действовать благодати. Или слиться с государственным аппаратом насилия и карать преступников по всей строгости закона…
Женева 1542 года — это город взятый под духовное попечение одного из самых талантливых богословов–систематиков того времени, Жана Кальвина. И в его лице Женева выбирает второй путь…
Разумеется, это решение далось Кальвину непросто. Надо было многое в себе растоптать. Вот что пишет по этому поводу Стефан Цвейг:
Конечно, этот человек духа, этот неврастеник, этот интеллектуал лично питал исключительное отвращение к крови и, будучи неспособным — как он сам признается — выносить жестокость, никогда не был в состоянии присутствовать ни на одной из совершавшихся в Женеве пыток или казней. Жестокое, безжалостное отношение к любому «грешнику» Кальвин считал самым главным положением своей системы, а полное ее осуществление, в том числе и в области мировоззрения, — обязанностью, возложенной на него Богом; таким образом, он полагал лишь своим долгом вопреки собственной природе воспитывать в себе неумолимость, систематически закаливать в себе жестокость с помощью дисциплины; он «упражняется» в нетерпимости как в высоком искусстве: «Я упражняюсь в суровости во имя подавления всеобщих пороков». Конечно, этому человеку, обладавшему железной волей, великолепно удалось подготовить себя для совершения зла. Он открыто признает, что предпочитает видеть, как понес наказание невиновный, чем если хоть один виновный избежит божьего суда, и когда случилось, что одна из многих казней из за неловкости палача превратилась в невольную пытку, Кальвин, извиняясь, пишет Фарелю: «Конечно, не без особой воли божьей вышло так, что приговоренные вынуждены были терпеть такое продолжение мучений». Лучше быть слишком суровым, чем слишком мягким, когда речь идет о «чести бога», аргументирует Кальвин. Нравственное человечество может возникнуть только с помощью постоянной кары.
Да–с… Только вот кто же придумал, что Божью честь мы должны защищать насилием? Оставим даже в покое несчастного Кальвина. В конце концов, не Кальвином единым делались все эти безобразия…
За четыре года в Женеве было приведено в исполнение 58 смертных приговоров: тринадцать человек повешены, десять лишились головы на плахе, тридцать пять сожжены заживо, кроме того семьдесят шесть изгнаны из своих домов, и это не считая большого числа тех, кто своевременно сбежал от карающего меча Реформации.
58 казней это, безусловно, маловато для Гитлера. Но многовато для проповедников Евангелия Благодати. Скажем даже, что это ровно на 58 приговоров больше, чем требует Новый Завет.
Кстати, горе–реформаторы, с маниакальным пристрастием уничтожавшие всю «идолопоклонническую» католическую атрибутику, почему то забыли отказаться от инквизиторской практики пыток. Причем в их арсенале были и тиски для пальцев, и дыба — приспособление для выворачивания суставов, и поджигание ступней подозреваемого…
В каких же преступлениях должны были признаться подследственные? Вновь процитируем Цвейга, ссылающегося на протоколы женевского горсовета:
Один горожанин улыбнулся во время обряда крещения: три дня тюрьмы. Другой, утомленный летней жарой, заснул во время проповеди: тюрьма. Рабочие ели на завтрак паштет: три дня на воде и хлебе. Два горожанина играли в кегли: тюрьма. Два других поспорили на четверть вина: тюрьма. Один человек отказался окрестить своего сына именем Авраам: тюрьма. Слепой скрипач играл музыку для танцев: изгнан из города. Другой горожанин хвалил перевод Библии, выполненный Кастеллио: изгнан из города. Девушку уличили в катании на коньках, женщина бросилась на могилу своего мужа, горожанин во время богослужения предложил своему соседу щепотку табаку: вызов в консисторию, строгое предупреждение и покаяние. И так далее и тому подобное, без конца и края. Какие то весельчаки в день богоявления запекли боб в пирог: на двадцать четыре часа посажены на хлеб и воду. Один горожанин сказал «мсье» Кальвин вместо «мэтр» Кальвин, двое крестьян, как издавна принято, заговорили о делах: тюрьма, тюрьма, тюрьма! Человек играл в карты: поставлен к позорному столбу с картами вокруг шеи. Другой задорно пел на улице: указано, что «петь на улице» означает быть высланным из города. Двое слуг лодочника подрались, никого не убив при этом: казнены. Трое несовершеннолетних мальчишек, которые творили непристойности друг с другом, сначала приговорены к сожжению, затем помилованы — публично поставлены перед горящим костром. Наиболее жестоко карается, конечно, всякое проявление сомнений в государственной и религиозной непогрешимости Кальвина. Человека, который открыто выступал против учения Кальвина о предопределении, до крови бичуют на всех перекрестках города, а затем высылают. Владельцу типографии, который в пьяном виде обругал Кальвина, прежде чем выгнать его из города, проткнули язык раскаленным железом; Жака Грюе подвергли пыткам и казнили только за то, что он назвал Кальвина лицемером.
Надо ли говорить, что атмосфера, установившаяся в те годы в Женеве, была ничуть не хуже, чем в сталинские времена в СССР? Махровым цветом расцвело стукачество, всячески поощряемое властями. Так легко свести счеты с соседом — укажи на то, что он с недостаточным рвением молился или ругался на проповедника…
Кстати, сами проповедники далеко не всегда являли собой образец для подражания. Видимо, «принуждение к святости» не всегда обязывает принуждающего быть святым… Когда в городе разразилась чума. Никто, кроме проповедника Бланше и будущего оппонента Кальвина — Кастеллио, не захотел служить больным. Однако Бланше заражается и умирает. Кастеллио служить не доверяют, так как он не обладает необходимыми полномочиями…
…5 июня 1543 года женевцы, которым под страхом всевозможных наказаний силятся навязать безусловную святость жизни, становятся свидетелями следующей сцены.
Процессия из всех проповедников, с Кальвином во главе, направляется в зал заседаний совета и здесь открыто заявляет, что «хотя обязанность их заключается в том, чтобы служить церкви и в хорошие, и в дурные дни, но так как Бог не даровал им достаточно мужества, то они отказываются пойти в госпиталь и просят извинить их». Совет постановляет: «Молиться Богу о ниспослании им впредь больше мужества» — и в ожидании принимает услуги предложенного раньше француза…
Этим отважным французом, кстати, был Себастьян Кастеллио, непримиримый оппонент Кальвина, доказывавший (ссылаясь, кстати, на ранние сочинения самого Кальвина), что бороться с ересью следует при помощи убеждения и аргументации, а не при помощи преследований и казней. Таким образом, он был одним из первых теоретиков идеи о свободе совести. Вот его портрет… Мы о нем, может быть, еще поговорим отдельно…
А обстановка тем временем накаляется. Проповедники, заламывавшие в патетических воззваниях руки и громогласно призывавшие с церковной кафедры жертвовать для Господа жизнью, отказываются жертвовать своей собственной. Тогда совет идет на окончательную подлость: арестовывают нескольких средневековых бомжей–нищих и пытают их пока те не сознаются, что это они наслали на город чуму, вымазав ручки дверей бесовскими какашками (уж поистине чего не придумаешь, когда твои пальцы раздроблены тисками, а ступни обгорели)!