Страница 47 из 133
- Так как же относительно моих четырех "я"? - спросил Ник, пока они стояли в очереди. - Не думайте, что вам удастся так легко отделаться.
- Мне не следовало этого говорить, я знаю, - сказала Анни виновато. Она подняла глаза, и Ник убедился, что она действительно сожалеет о своих словах. - Такие вещи обычно говорятся только затем, чтобы смутить человека. Мне ужасно стыдно, что так получилось. Простите.
- Ну, разумеется. Но я все-таки хотел бы выяснить, что вы, собственно, имели в виду.
- Просто вы меня чрезвычайно заинтересовали.
- Отлично. Вы уже принесли свои извинения, но я пока еще не знаю, что же вы имели в виду.
- Что я имела в виду? - начала она неохотно. - Я... Понимаете, когда я увидела вас тогда, как только вы вошли в комнату, я сразу подумала: вот интересный, тонкий человек. Но потом, когда мы пили коктейль, - я говорю о том, что было вчера...
- Продолжайте же!
- Вы разговаривали так бойко, уверенно - типичная американская болтовня за коктейлем: пустые слова вместо настоящего разговора. Обо всем говорится небрежно, банально, с насмешкой. Будто ничто не имеет ни малейшего значения. Мне думается, я тоже научилась болтать так не хуже других, но мне это противно. Люди вокруг кажутся такими поверхностными! Не вот сегодня, в присутствии Хэншела, вас как будто подменили. Совсем другой человек. У вас с ним странные отношения. Вас обоих волнует что-то серьезное, глубокое. Не знаю, конечно, что именно, но уверена, что-то здесь кроется. А когда вы потом предложили мне встретиться, то снова стали таким, как при первой нашей встрече, только не совсем, а каким вы, вероятно, были давным-давно - прямым, бесхитростным, способным чувствовать по-настоящему. Если бы вы пригласили меня вчера, я нашла бы предлог отказаться, сослалась бы на то, что занята. А сейчас я рада, что пришла. Вот и все.
Подошел автобус, громко урча воздухом в тормозах; на остановке, выпуская воздух, он презрительно зашипел.
Автобус был новый, блестящий, свежевымытый. Они нашли два свободных места рядом, и Ник настоял на том, что платить за проезд будет он: ему еще не представлялось случая потратить русские "гривенники". Стоит начать тратить деньги, имеющие хождение в чужом городе, и город приобретает реальность. Впереди них сидела на коленях у матери девочка лет трех. Как только дверь захлопнулась и автобус тронулся, она прижалась носишком к оконному стеклу и радостно нараспев закричала: "А я сейчас па-е-еду!" точь-в-точь как на тот же мотив распевали ребятишки у Ника на родине: "А я знаю се-кре-ет!", как будто этот торжествующий возглас одинаково присущ всем детям на свете, на каком бы языке они ни говорили.
- Нравится вам Москва? - спросила вдруг Анни. - Некоторые иностранцы терпеть ее не могут. Считают скучной, унылой.
Он сразу понял, что вопрос таит в Себе особый, большой смысл.
- Я говорю не о безобразных зданиях, не о скверной архитектуре, продолжала Анни. - И не о ханжеском пуританстве и благочестивых выражениях, которые могут быть использованы для прикрытия регламентации в области искусства. Русские и сами признают, что бывает у них и помпезность и фальшь, и сами их всей душой ненавидят. Я не об этой Москве говорю. Я говорю о подлинной Москве - ее не сразу видишь за этим тонким поверхностным слоем, который прежде всего бросается в глаза. Настоящая Москва - это город высокопорядочных, принципиальных людей. Деревья на улицах ночью, чудесный аромат русских булочных, детишки, бегущие в школу, студенты - вот это Москва.
Ник улыбнулся.
- Откуда мне знать все это? Я почти ничего еще и не видел. Потому-то мне и хочется продлить визу. Пока то, что я успел разглядеть, так не похоже на все виденное мною прежде, что я хочу непременно разобраться в этом новом. А вы и в самом деле понимаете Москву?
Анни пожала плечами.
- Я свыклась с ней. У меня к ней тысячи самых противоречивых чувств. Мне приходилось и любить ее, и ненавидеть, мне бывало здесь и страшно, и скучно, и весело, но всегда, во всех случаях она меня волнует, будоражит. Москва - это Москва, и нет другого подобного ей места, как есть только один Лондон и только один Нью-Йорк. Иногда я сижу, работаю у себя в комнате, и кажется, будто город врывается ко мне прямо сквозь стены - вся огромная Москва, где люди живут в невообразимой тесноте. У меня всегда перед глазами такая картина; мужчина объясняется девушке в любви, а кто-то другой, буквально рядом, кричит, требуя от соседа - сосед в двух шагах от них, - чтобы тот выключил радио. В такие минуты я разделяю все волнения, чаяния и страсти, которыми живет город, как будто я в большой толпе, где кричат, шумят. Знаете, как на футбольном матче, все разом: возмущение, радость, отчаяние, смех, пение и вдруг ссора и драка. А через минуту опять все по-другому. Я не могу в двух словах выразить свое Отношение к Москве, - продолжала Анни. - Она и нежная, и буйная, и это русская святыня. Порой она уж чересчур серьезная, так что задохнуться можно, и тут же видишь, что нигде, как здесь, не смеются так много, так охотно, от души. Мой отец, воспитанник колледжа Святого Ботольфа, потомственный член республиканской партии и аристократического клуба "Юнион лю", был так увлечен Москвой, что пожелал называть своих русских коллег "товарищами" и очень расстраивался, если они, вместо того чтобы тоже называть его "товарищем", обращались к нему с более официальным "господин". И, однако, в этой же Москве пять лет спустя, когда началась ежовщина, все его коллеги были арестованы за сотрудничество с иностранцем, несмотря на то, что отец приехал в Москву по приглашению правительства. Когда я вернулась сюда, много лет спустя, уже после войны, люди, которых я прежде знала, все еще избегали меня.
- А теперь?
- Ну, теперь иначе, времена изменились. Со мной встречаются, мне помогают, ко мне хорошо относятся. Мы снова в дружбе. Всех арестованных реабилитировали, многие занимают крупные посты. В Москве все смешано прошлое, настоящее и будущее, и ничего нельзя изъять, не то получится бессмыслица. Я училась в московской школе, я вам уже говорила, на Каляевской улице, всего в нескольких кварталах от того места, где мы сейчас проезжаем. Средняя школа N_183. Никогда и нигде не дразнили меня так, как в этой школе. Нет-нет, не потому, что я иностранка, - рассмеялась Анни, угадав его мысль. - Это, можно сказать, пустяки по сравнению с тем, что я рыжая и к тому же левша. И одного из этих моих качеств было бы достаточно. В России рыжих очень мало. Рыжим называют клоуна в цирке, рыжий - дурак, шут. И над левшами потешаются, дразнят "левша - лапша". Быстро, одним жестом руки она изобразила неуклюжие движения левши. - Но во дворе дома, где я жила, детворы было полным-полно, и меня принимали во все игры. Я и теперь еще время от времени сталкиваюсь то с одним, то с другим из тех ребятишек с нашего двора. Как-то ездила навестить приятельницу, она живет в новом районе, на Ленинских горах. Прохожу мимо новостройки, и вдруг один из сварщиков, здоровенный детина, снимает свою защитную маску, смотрит на меня, усмехается: "Эй, рыжая!" - Анни повернулась к Нику, и он увидел, что она заново переживает свое тогдашнее изумление. - Оказалось, это Ванюшка, я знала его двадцать лет назад - мальчишка, который лазил на самые высокие заборы. А всего несколько дней назад на Пушкинской улице очень интересный и вполне корректного вида полковник авиации, весь увешанный орденами и медалями, - имитируя военную выправку, Анни слегка вытянула шею и расправила плечи, - подходит ко мне и берет под руку, словно мы век с ним знакомы. И только когда он засмеялся, довольный, что так меня напугал, я узнала Васю, братишку моей подруги Наташи. У него всегда текла из носа, и в своей меховой ушанке он был похож на вислоухого зайца: одно ухо вверх, другое болтается. Если хотите знать, именно это, а не приемы в посольствах, и есть для меня настоящая Москва.