Страница 121 из 133
Днем, какие бы длинные разговоры они теперь ни вели, они не прекращали работу, и если даже иногда пререкались, то всегда старались вовремя остановиться, чтобы дело не дошло до обид, хотя частенько случалось, что спохватывались они слишком поздно. Ночью разговоров не было - только шепот, отрывочные слова, погружение в жаркую страсть, которая снимала все, кроме самого ощущения близости. А затем - неизбежная разлука, поспешное бегство по темному зданию, в котором завывал ветер. Валя считала это для себя унизительным, хотя никогда прямо об этом не говорила, так же как и он старался не взваливать на нее лишней душевной тяжести, которую втайне чувствовал: ведь он нарушил обещание, данное Гончарову, - обещание, бывшее условием его поездки сюда.
Но вот наступило утро, поразившее всех ослепительным солнцем. Солнце врывалось морем света сквозь чистые, незавьюженные окна, оно сверкало золотыми искрами сквозь лохматую завесу снега, налипшего к стеклам с наветренной стороны. С нижнего этажа слышался смех, мужские голоса, топот ног, обутых в валенки, - это начали разметать сугробы, завалившие проходы между строениями. Какая ирония, подумал Ник: то, что для него было безмятежным уединением, уходом от мира, слишком обильного противоречивыми требованиями, всем остальным показалось лишь пленом. Да, именно так: они радовались освобождению в той же мере, в какой его это печалило. Впрочем, к этому примешивалось и приятное чувство: ведь фактически вся аппаратура смонтирована, теперь можно приниматься за ту наиважнейшую работу, которую предстояло проделать уже вне здания.
Прежняя жизнь с силой врывалась в этот замкнутый мирок. Ник почувствовал это особенно остро, когда, войдя в столовую, увидел, к великому своему изумлению, что во главе стола сидит Гончаров, раскрасневшийся и решительный, и деловое обсуждение уже в полном разгаре. Гончаров прошел на лыжах почти пять часов подряд, он вышел в горы в два часа ночи, как только погода прояснилась. Не рвением к делу, а отчаянием был продиктован этот поступок, и Ник немедленно прочел во взгляде Гончарова немую ярость, хотя Гончаров как будто вполне хладнокровно рассказывал о том, что успел сделать за это время.
Через несколько минут пришла Валя. При виде Гончарова она на мгновение остановилась, лицо ее побледнело, она посмотрела вдруг каким-то отрезвленным взглядом. Гончаров глядел на нее не улыбаясь, пока она подходила к столу. Пальцы его, державшие забытую папиросу, как будто оцепенели: дымок от нее тянулся ровной, не прерывающейся нитью и только потом дрогнул и рассеялся на легком сквозняке.
- Ну, Валечка? - проговорил Гончаров сухо.
- Как вы сюда добрались? - спросила она; Гончаров объяснил, и Валя сказала: - Если бы кто другой посмел так сделать, вы бы подняли бог знает какой шум. Это было неумно с вашей стороны, это было опасно.
- Послушайте, - начал он внушительным тоном, как если бы Всякая критика с ее стороны, будь то даже проявление заботы о нем, была для него невыносима. - В те дни, когда сюда только и можно было добраться на лыжах, никаких несчастных случаев не бывало. Поднимались лишь те, кто знал горы и относился к ним с уважением. А вот когда проложили дороги и появились "джипы" и грузовики, тогда люди стали вести себя по-идиотски, вообразив, что это не горы, а лужайки для пикников. Можете обо мне не беспокоиться, я в горах не новичок. И я знаю, как они действуют на человека - толкают его и на подвиги, и на безумства. Мне это хорошо известно: то, что испытали другие, в свое время в какой-то мере испытал и я. Нет, уж поверьте мне, если есть на свете место, хорошо мне известное, так именно эта гора. - Он встал, досадуя и сердясь на себя за такую вспышку, и сказал резко: - Пойду посплю часок, сейчас я никуда не гожусь. А потом соберемся, посмотрим, как у нас обстоят дела.
- Так как же у нас обстоят дела? - обратился Ник к Вале, когда они вместе поднялись в лабораторию.
Чтобы довершить сборку прибора, требовалось всего несколько часов. Геловани со своими помощниками уже установили на первом этаже раму и теперь располагали на ней счетчики в необходимом порядке. Валя посмотрела, что еще оставалось сделать.
- Пожалуй, даже успеем к тому времени, как он проснется, - сказала она.
- Я не это имел в виду.
- Гончаров знает, - сказала она тихо. - Он тоже имел в виду не работу. И ты прав: он меня любит. И очень страдает.
- И ты в самом деле никогда не замечала этого прежде? - спросил Ник, внутренне негодуя, что дал себя разубедить в том, в чем почти не сомневался. - Но ты была так уверена, что я ошибаюсь!
Валя беспомощно покачала головой.
- Да, верно, но оказалось, что ошибалась-то именно я. До недавнего времени я была совершенно слепа. Ничего не понимала, словно ребенок. Я еще не была по-настоящему женщиной. Ты на меня сердишься?
- Нет, я сам отвечаю за свои поступки, - сказал Ник, вздохнув и медленно покачав головой. - Как мужчина, я понимал его лучше, чем ты, и мне следовало помнить об этом. Я не сержусь, я только очень сожалею.
- О том, что произошло между нами?
Она сказала это спокойно, почти ласково, но ее пристальный взгляд выражал другое.
- Конечно же нет! - ответил Ник быстро. - А ты?
Валя покачала головой.
- Нет, - протянула она, но еще слишком многое осталось недосказанным. Так оно должно было случиться. Должно.
Ник ждал, он угадывал, что Валя недоговаривает что-то очень важное, а сама думает: "Нет, я не сожалею, и все же..." - и не находил, что сказать. Он терялся с Валей. Отношения их стали предельно интимны, но настоящей близости, как и прежде, не было. Они кинулись друг к другу, ничего не, видя, как слепые, полагая, что интуиция и сама жизнь помогут им сблизиться, но они по-прежнему тщетно тянули один к другому жадные, ищущие руки - касания были мимолетны и случайны. Если одному из них вдруг хотелось ухватиться крепче и удержать что-то, всегда оказывалось, что в руках у него пустота. И снова тоска и растерянность, оттого что ожидания непонятно почему опять не оправдались. Ник мог бы убедить себя, что это только потому, что все делается украдкой, и встречи всегда торопливы, и обоих угнетает одна и та же мысль: втайне они знали, что впереди на разных жизненных путях их обоих ждут бури людского осуждения.