Страница 110 из 133
Через двадцать минут самолет, покачиваясь и ныряя, достиг первой гряды гор; вершины их, зеленые, обрывистые, с торчащими острыми скалами, были всего в нескольких сотнях футов внизу, а альтиметр показывал тысячу семьсот метров. И почти в три раза выше были маячившие впереди главные горные пики, белые и обманчиво мягкие; только длинные, испещренные прожилками гребни говорили о том, что под снегом - голый гранит. Коренастый русский летчик то и дело бросал в рот шоколадные драже.
- Мы полетим над ними? - спросил Ник.
Летчик помотал головой и сделал рукой извилистое движение.
- Через, - лаконично ответил он.
Потом горы обступили их сплошной массой и закрыли гневные тучи на южном краю неба, хотя альтиметр показывал четыре тысячи сто метров. Далеко внизу виднелись зеленые ущелья, горные потоки и петляющая дорога, которую пересекало стадо коров. В кабине стоял пронизывающий холод, и оба физика, летевшие в одних рубашках, натянули толстые кожаные куртки.
Самолет с тарахтением пролетал по извилистым ущельям.
Ника стало угнетать ощущение стиснутости, и не только потому, что в кабине было тесно, но и потому, что вокруг отвесно вздымались снеговые горы и казалось, будто самолет летит в туннеле. Вдали уже не сияли освещенные солнцем вершины, потому что стена облаков подымалась навстречу самолету все выше и выше. А ведь высота некоторых вершин была больше пятнадцати тысяч футов. Ник становился все более задумчивым. Должно быть, трудно приходится тем, кто работает там, наверху.
Наконец самолет вышел из узкого прохода, и внизу открылось туманно-зеленое плато в несколько миль длиною, отгороженное от мира кольцом белых горных вершин. Самолет круто повернул к востоку. Гончаров ткнул Ника в плечо, указывая вперед.
- Вон она! - крикнул он.
Для Ника снежные вершины ничем не отличались одна от другой.
- Которая? - прокричал он в ответ.
Гончаров поднял два пальца.
- Та, что с раздвоенной вершиной!
Он что-то добавил, но слова его потонули в шуме. Ник приложил к ушам ладони, показывая, что не слышит.
- Седло! - снова заорал Гончаров. - Грузины называют ее Седлом.
Ник оглядел гору, на которую указывал Гончаров. Ее величественная двойная вершина была отчетливо видна, но высота ее, вероятно, была около шестнадцати тысяч футов, то есть вдвое больше той высоты, на которой они сейчас летели. Казалось невероятным, что там решится его судьба. Это так не похоже на ту, уже привычную для него пустыню. Он вздрогнул от какого-то дурного предчувствия, глядя на мрачную вершину, белую и массивную на фоне грозных туч, которые клубились над нею и за нею, а вскоре закрыли ее совсем и стали сползать все ниже и ниже, нависая уже прямо над самолетом.
Ник медленно огляделся вокруг, потом заглянул вниз и увидел маленький городок посреди зеленого пространства. Самолет шел на посадку, стремительно убегая от туч, старавшихся обступить его со всех сторон. На зеленом пространстве обозначились пасмурные сады и пастбища, потом показались прямые улицы и большая площадь в центре. Внезапно городок исчез из виду, и самолет, подпрыгивая на ухабах, покатился, по голому, плоскому выгону, который служил аэродромом.
- Хорошо, что мы успели проскочить до наступления непогоды, - сказал Ник, выйдя из самолета, но Гончаров только мотнул головой, словно дело было совсем не в этом, и мрачно кивнул в сторону горы.
- Меня беспокоит только погода наверху, - сказал он. - А там уже начался снегопад. Но все равно мы должны будем пробиться туда.
- По мне, чем скорее, тем лучше, - ответил Ник, и это было сущей правдой, хотя где-то внутри у него шевелился предательский страх. - Для того я сюда и приехал.
Однако ему пришлось подавлять свое нетерпение еще три дня, пока наконец на солнечном дворе институтской базы не выстроилась целая колонна "джипов" и грузовиков, готовых к подъему. И за эти три дня он окончательно убедился, что прежние его ощущения верны: не Коган, а именно он является главной причиной озабоченности Гончарова. Во дворе в голубоватых бензиновых облаках урчали и фыркали моторы, транспортная колонна ждала от Гончарова сигнала к отправке. Здесь снова настало лето - воздух был теплый, и в девять часов утра уже чувствовалось, что день предстоит знойный. На небе не было ни облачка, вершины окружающих гор четко и величаво выделялись в синеве, и только чуть пониже кое-где висели клочья тумана. Но здесь, внизу, явно ощущались признаки возможной бури. Гончаров был мрачен.
Темно-зеленые горьковские "джипы" с узорчатыми чехлами на сиденьях были больше и мощнее американских и по крайней мере на фут шире, что делало их гораздо устойчивее, по размерам они походили скорее на американские штабные машины. В колонне из четырех грузовиков головным был "ЗИЛ", за ним два "ГАЗ-69" и, наконец, тяжелый "КАЗ" грузинского производства. Все машины принадлежали станции. Ника поражало количество денег, которые тратились на содержание одной научно-исследовательской станции. Там, наверху, было также три больших трактора-вездехода марки "АС-80", предполагалось, что они спустятся до границы снегов, где и встретят колонну. О встрече условились сегодня утром по радио.
Гончаров в рубашке с расстегнутым воротом в последний раз осматривал груз, проверяя, надежно ли упакована и увязана каждая секция прибора, не грозит ли ей поломка во время трудного пути. Вид у него был загнанный, как у человека, которого со всех сторон одолевают заботы, он готов был вспылить из-за каждого пустяка, и Ник старался не попадаться ему на глаза.
Еще в день прилета они прямо с аэродрома отправились в больницу навестить Когана и узнать, что решили делать с его ногой. Коган обладал язвительным юмором и говорил о себе с насмешливым раздражением. У него были густые черные брови и длинные черные ресницы, пряди черных волос падали на злые серые глаза, худое изможденное лицо заросло четырехдневной темной щетиной, в которой неожиданно белели толстые седые волоски. Ему было немногим больше тридцати. Нога его была в лубке.
В палате вместе с ним лежали три грузина - все трое пастухи, с одинаково обветренными лицами и свирепо торчащими усами, и все трое смотрели на посторонних, заставших их в таком беспомощном состоянии, с одинаково смущенным выражением и в то же время с неприкрытым, почти детским любопытством ко всему, что нарушало однообразие больничной жизни.