Страница 4 из 63
Где трудится голова, Там труда для сердца мало; Там любви и не бывало; Там любовь - одни слова,
на глазную повязку
Любовь слепа для света И, кроме своего Бесценного предмета, Не видит ничего
и, наконец, на палец, которым Амур грозил, Наподобие якобинских (фр.). - ----------------------------------------(1) Игры (фр.). (2) Новшество - повторять (фр.). (3) Мнение - разум (фр.). [18] Награда скромности готова: Будь счастлив - но ни слова!
Василий Львович заколыхался от удовольствия. Эта людскость, светскость восхищала его и нравилась ему. Дрожа от восторга и страха при одном взгляде на свою Цырцею, Василий Львович одновременно допускал шалости с крепостными девушками, а также на стороне, у известной сводни Панкратьевны, - он любил простонародный тон в любви, - но при всем этом старался соблюсти самую строгую тайну и был скромен. Он досадовал на брата, что в комнате нет мраморного амура; он помнил еще несколько экспромтов на руку, на крыло, на ногу, на спину амура, а альбомный листок был уже кругом исписан. Заставили сестрицу Аннет, невесту поэта, пропеть его песню, которая была у всех на устах:
Стонет сизый голубочек...
У Анны Львовны был тонкий голос, а тонкие, высокие голоса были в моде. Марья Алексеевна вышла распорядиться чаем и сказала за дверью: - Голос писклив. Заставили петь и Надежду Осиповну, и она спела: "Плавай, Сильфида, в весеннем эфире". Она пела низким голосом. Голос был гортанный, влажный, рокочущий на "р". Сергей Львович слушал, скосив глаза, слегка ошалев от грусти и воображения. Прямо перед ним были плечи невестки, и он, повторяя одними губами слова, одновременно как бы и целовал эти славные в гвардии плечи. Василью Львовичу пение Надежды Осиповны напомнило хриповатое пение цыганок, смуглых фараонит, а не песни милых женщин, но, впрочем, очень понравилось.
Плавай, Сильфида, в весеннем эфире! С розы на розу в весельи летай!
Николай Михайлович был растроган до слез. Слова романса были связаны с воспоминаниями. - Коли б не нетерпение, так была б музыкантка, - сказала Марья Алексеевна. У всех было приятное настроение людей, которые недаром встретились и умеют ценить друг друга. [19] Густой багровый закат смотрел в окно и предвещал в?дро. Сестрица Аннет скзала: - Ну в точности Оссиан! И Карамзин улыбнулся ей снисходительно, как дитяти. Появилось вино, и, чувствуя туман, влажность и тепло на глазах, что было всегда для него знаком вдохновения, он сказал не английский тост или спич, а то, чем было полно сердце: он предложил выпить за свою отчизну Симбирскую губернию, где родился и провел годы невинности, и за друзей поэтов-симбирцев. Это был Дмитриев. Карамзин получил письмо от поэта, поэт собирается в отставку, кинуть влажный Петербург и будет жить в Москве. Уже присмотрен домик у Красных ворот, вокруг домика садик - все есть для счастья Филемона, и нет одной Бавкиды. Все, как по уговору, стали чокаться с Аннет, и Аннет покраснела до самых корней волос. - Друзья, - сказал Карамзин, - Гораций прославил Тиволи, а я пью за Красные ворота и за Самарову гору! Самарову гору неподалеку от Москвы, против Коломенского, на берегу Перервы он в особенности любил, здесь он обдумывал "Бедную Лизу" и "Наталью" и твердо решил - если не удастся за границу - здесь основать свое убежище, открытое для всех друзей человечества, всех истинно умных, наподобие приюта Жан-Жака. И после этой легкой грусти захотелось простодушия. Было самое время показать Никиту, домашнего поэта, и выслушать забавную его балладу. Успех Никиты был полный. Карамзин смеялся от души, потом призадумался и сказал с серьезностью о новых Ломоносовых. Приказом императора родственники Ломоносова были исключены из подушного оклада, и о забытом поэте опять вспомнили, на этот раз с полным уважением, простив ему дикий вкус, который, конечно, был у всех в далекие времена. У младших развязались языки. Все старое было нынче смешно. Заговорили о Державине. С Державиным у Николая Михайловича был род дипломатической дружбы старик посылал ему для напечатания свои стихи, а Карамзин скрепя сердце [20] печатал и посмеивался. Василий Львович тотчас привел два державинских стиха из оды на смерть старика Бецкого, который умер четыре года назад:
Погас, пустил приятный Вкруг запах ты...
Державин сравнивал старика Бецкого с ароматным огнем лампады, но без упоминания о лампаде стих становился двусмыслен и даже неприличен. Василий Львович лепетал все это лукаво. Все заулыбались, а женщины не успели или не захотели разгадать шутки. - Так наш Гаврило Романович любит ладанный дым, - тонко сказал Карамзин, улыбаясь тому, как Василий Львович осмелел при женщинах. Он погрозил ему пальцем. - Вы старый бриган, разбойник с галеры, - сказал он ему. Василий Львович даже похорошел от удовольствия. "Галера" - было веселое и слишком веселое общество в Петербурге. О нем и похождениях его членов рассказывали чудеса. Василий Львович был один из главных членов его, и эту петербургскую славу очень ценили в Москве. Все подозревали за ним такие шалости, на которые он даже был неспособен. Красавица Капитолина Михайловна главным образом и прельстилась этой славой. И тут Карамзин упрекнул его в лени - самый сладостный для поэта упрек, - напомнив о своем альманахе. Василий Львович захлебнулся и забрызгал мелко слюною: у него ничего нет достойного... а впрочем, есть, много есть... разных... безделок. Сергею Львовичу также хотелось блеснуть, но он побоялся. В шкапу лежали у него списки вольных стихотворений, не какие-нибудь приказные грубости или похабства - их он хранил только потому, что редки, - но именно вольные и легкие стихотворения, где все описывалось под дымкою и покровом, а самые пылкие места живописались вздохами: "Ах" и реже: "Ох". В других же стихотворениях осмеивался не только Эрот или женщины, но и важные лица. Сергей Львович досадовал: нельзя, нельзя... Нынче и безгрешное обращают в грешное, то есть, попросту говоря, притянут к Иисусу и... шкуру сдерут. [21] Когда Никита и Петька зажгли вечерние свечи и все уселись за чайный стол, он успокоился и почувствовал полное довольство. Карамзин похвалил вишневое варенье: - Это варенье ем я с истинным удовольствием. В это время загромыхала какая-то колымага, зазвонил колоколец, и у самых ворот остановились. Сергей Львович заметно побледнел. В вечернее время звук подъезжающей колымаги для лиц, хотя бы и невинно пьющих чай, был неприятен. Так ездили фельдъегери. В сенях хрипло и бранчливо заговорили, и бледный Никита, открыв дверь, доложил, глядя испуганно в глаза Сергею Львовичу: - Его превосходительство генерал-майор Петр Абрамыч Аннибал.