Страница 96 из 192
Мнестер поднял руку и пьяно декламировал:
Пусть будет эта ночь ясна, как белый день,
Пусть будет голос флейт и тих и златозвучен,
Пусть грудь твоя поет мне о любви твоей
И дышит страстью паллы твоей багрянец...
По приказу Муциана через все входы в триклиний двинулись толпы полуобнаженных женщин.
Пламя светильников, развешанных над триклинием, колебалось, дрожало. С потолка уже не сыпались лепестки роз. Рабы испуганно смотрят через отверстия вниз, в зал.
Мнестер и претор поссорились. Из-за стиха? Из-за женщины? Бог знает из-за чего. Они выхватили из рук менад тирсы и, словно мечами, стали размахивать ими, сломали и перешли врукопашную.
Макрон никем не замеченный удалился.
Рабы с интересом наблюдают за картиной побоища. Помятые венки, растоптанные ленты, растрепанные прически, рассыпанный жемчуг на залитых столах, на полу лужи вина.
Гатерий набросился на Антею словно зверь. Крик девушки в зале был подхвачен нечеловеческим криком Ксеркса, следившего сверху за своей милой.
Рабы ринулись в триклиний будить и вытаскивать пьяных, уснувших сенаторов. Они поддерживают их, относят к носилкам.
Ксеркс со своими друзьями медленно поднимают толстое тело заснувшего Гатерия. Освобожденная Антея выбежала из зала. Ксеркс бронзовым светильником ударил Гатерия по лицу и исчез. От боли сенатор пришел в себя.
-- Что, что это? Кто им позволил? -- бормотал толстяк, стирая кровь с разбитых губ. -- Мои зубы! Какая собака... Я прикажу распять...
-- Благородный господин, -- сказала рабыня, -- тебя ударило вино. Ты упал и ударился о подставку светильника. Посмотри, видишь здесь кровь?
Голова Гатерия снова опустилась. Рабы вынесли его рыхлое тело из триклиния.
33
Бальб собирался на работу и рассуждал сам с собой. Так, значит, опять этот комедиант вернулся. У него сердце сжалось от боли, когда в Остии Фабия схватили и поволокли на Капри. Этого он актеру никак не желал, несмотря на то что Фабий свел с ума Квирину. С Капри не возвращаются. Ну, сослали бы его куда-нибудь в Африку, и будет. Пусть там фокусничает и кувыркается перед львами и жирафами. А он, смотри-ка, вернулся. Ладно. Но девчонка! Сегодня утром прилетела как молния:
-- Дядя! Фабий ко мне вернулся! Вернулся он!
И все. Только пятки засверкали, была такова.
Бальб смотрел на дверь, в которой она исчезла. Ну вот, конец твоим мечтам, не будешь ты с ней больше тут хозяйничать. Улетит опять с этим сумасбродом. счастья-то у него больше, чем ума. Что ж делать. Иди, девочка, раз такая твоя судьба. Будь счастлива с ним. Твое счастье -- мое счастье. "Поумнел я", -- сказал себе Бальб. Он выпятил птичью грудь и пошел, довольный собой.
Дорога из-за Тибра к курии Цезаря вела Бальба через Большой форум. Толпы народа собрались перед рострами, все орали, кричали, спорили.
Бальб быстро сообразил, в чем дело.
"Acta Diurna Populi Romani" сегодня сообщила, что император Тиберий серьезно болен.
По городу разнесся слух, что император Тиберий возвращается в Рим.
Так где же правда?
Противоречивые слухи взбудоражили город. Что будет, если император вернется в Рим? Что будет, если старый император угаснет? Кто займет его место? Что выйдет из всего этого?
Бальб постукивал молоточком по маленькому долотцу, золотая пластинка поблескивала, гнулась, обретала нужную форму.
И во время работы Бальб не переставал размышлять. Недавно особым объявлением сообщили, что сенатор Пизон представил сенату план, осуществление которого должно принести большое облегчение народу: снизить цены на пшеницу и уничтожить подоходный налог. Сервий Курион предложил сенату назначить день народных выборов в магистратуры. Это большое дело, размышлял Бальб, зажимая в тисках золотой браслет. В браслет я потом вставлю опалы. Переливчатые камни будут чудесно гармонировать с желтым металлом. Интересно, как выглядит римлянка, которая украсит свои руки этим браслетом? А мужчина, который снимет вечером браслет с ее руки? Или не снимет, оставит, чтобы во время любовных ласк опалы мерцали перед его глазами? Дороговизна страшная. Если пшеница подешевеет, то и хлеб будет дешевле. Подоходный налог -- семь процентов. В день я зарабатываю двенадцать сестерциев. Из-за налога получается только одиннадцать. Если налога не будет, то в день я заработаю на два асса больше. За месяц -шестьдесят сестерциев, это значит -- за пять месяцев больше золотого! За год -- два с половиной золотых. И когда-нибудь, когда удастся сделать какое-нибудь дорогое украшение... Ну и деньжищ будет для девочки! Вдруг этот гистрион сбежит и останется она на бобах. Вот как раз ей и хватит на одежду. А уж еда и жилье для нее у меня всегда найдутся. Выборы будут. Да. Этого мы не ждали. До сих пор магистратов назначал император, и его решения никто не смел обсуждать. А теперь, смотри-ка, вдруг перемены! Да какие! Народ сам выберет тех, к кому имеет доверие. Опять будет иметь вес великий, римский сенат. И это будут не слова, не вздор. Это будет на самом деле так. Сенат-то кое на что способен, раз отваживается на такие предложения. Вот и видно, кто заботится о римском народе. Император? Болтовня! Сенат! Наш славный сенат!
Да, жизнь-то повеселее пойдет. Молоточек весело бил по долотцу, золото поблескивало, Бальб улыбался. Красивой руке этот браслет придаст еще больше прелести. Рука будет казаться молочно-белой, а браслет золотисто-коричневым, как жженая пшеница. А когда женщина поднимет руку, чтобы поправить прическу, опалы заиграют всеми цветами радуги.
Пропади пропадом эта политика! Из-за нее мир так неустойчив. Никакой прочности! Как волны на море. То вспенившийся вал, а то опять пропасть. Уж на что ловки наши сенаторы, а и те уморились. Боятся. Император их сторожит, как кот мышей.
Мне-то куда лучше. Сижу под крышей, в тенечке, дождик мне не страшен, солнце не жжет. и плевать мне, кто там наверху ошивается, Тиберий или Калигула. Но лучше всего было бы, если б был сенат. Если У власти один человек, так он как хочет может безобразничать. Но шестьсот-то сенаторов с двумя консулами? Эти все-таки поостерегутся, будут друг за другом смотреть, чтоб другие-то не набивали себе карман за чужой счет! Или нет? Или эти шестьсот тоже друг другу на руку играют?