Страница 146 из 192
Первое выступление Луция перед римским народом имело успех. Это когда до Рима долетела весть о бесславном конце Макрона и Эннии. Сердца тех, кто любил императора, были опечалены: откуда у Макрона такое бессердечие и неблагодарность, ведь он стольким обязан императору?
Рим глухо роптал. Повсюду собирались толпы, отдельные возгласы выдавали умонастроение толпы.
Луций тогда громогласно проклял предателя, который в союзе с Эннией -тогда супругой императора -- хотел отравить Гая Цезаря и захватить власть. На кресте его следовало распять! Подвергнуть всем пыткам за такое преступление! Какое милосердие проявил император, даровав ему почетную смерть!
Форум сотрясался от проклятий, посылаемых Макрону и Эннии. Сенат уничтожил имя подлого предателя в анналах империи.
Об изменениях, которые предлагал Авиола, император пока не хотел и слышать. Однако эрарий был пуст. Что же делать? Пришлось действовать.
Он издал распоряжение о немедленном повышении налогов, пошлин и дани во всех римских провинциях; они стали просто непосильными. Но Рима это не касалось, и Луций был вознагражден рукоплесканиями за свою речь о том, как ревностно печется император о государственной казне.
Авиола потирал руки: прошло! Вскоре он явился к императору с новым предложением: нарушить обещание о том, что к первому января года 791 от основания Рима будут назначены выборы в народное собрание и что магистраты впоследствии будут избираться народом.
Император на Авиолу разгневался:
-- С чем ты ко мне являешься, сумасшедший? Я должен нарушить свое обещание? Обещание римского императора народу римскому? Почему, я тебя спрашиваю? Ты должен заботиться о моей казне! А до остального тебе нет дела!
При этом запавшие глаза Калигулы метали молнии.
Авиола скривил губы: как будто Калигула не совершал преступлений более тяжких. Не испугался. Однако он не мог сказать императору, что всем сенаторам, занимающимся производством товаров, земледелием, ростовщичеством и торговлей (таких сенаторов было значительное большинство, а всадники просто все), что всем им нужны для их дел свои люди в магистратурах, чтобы даже возлюбленный император и отечество не путались под ногами, чтобы повсюду были продажные, падкие на деньги души. А выборы могли все значительно усложнить или вообще испортить. Поэтому он жонглировал перед императором словами, выставляя свой опыт, древность рода и не известно, что еще.
Калигула почуял, что он прижат к стене какой-то силой, которая ничуть не уступает его собственному могуществу, могуществу властителя мира.
Он сопротивлялся нажиму. Сын Германика чтил святость слова, данного народу. И не хотел его нарушать. Сомнения были справедливы, мысль благородна. Однако подспудно его угнетало совсем другое: он страшился потерять народную любовь. Авиола не сдавался. Он все подкапывался и подкапывался. От своего имени и от имени всех богачей отказывал императору в займах на военные расходы, ставил под угрозу цирковые игры тем, что "не мог достать" денег на покупку и доставку зверей. И император поддался.
Тяжело было Луцию, когда по приказу императора за несколько дней до Сатурналий он поднимался на ростру. Перед собравшимся народом он заявил, что долгая болезнь и медленное выздоровление помешали императору самому заняться подготовкой к выборам. Правитель желает сам участвовать в изучении положения о выборах, он желает самолично убедиться в достоинстве и честности кандидатов, он намерен позаботиться о том, чтобы выборы принесли римскому народу не только ощущение свободы, но и действительную, реальную пользу, в связи с этим император решил отложить выборы до весенних месяцев следующего года.
Прим Бибиен, Юлий Агриппа, Деций Котта, Устин, Вилан и другие приятели Луция, золотая римская молодежь, которая видела в нем образец для себя, образовали добровольную, восторженную клаку, которая после речи Луция разразилась бешеными рукоплесканиями.
Толпа слушала, ворчала, переминалась с ноги на ногу, но клака ее одолела. Отовсюду неслись слова благодарности любимцу народа.
Обещание, которое сын Германика дал римскому народу, разлетелось вдребезги...
Наступили Сатурналии, любимый рабами и самый неприятный для благородных праздник в Риме.
Дни отдыха, когда прекращались все работы, когда даже Авиола принужден был на неделю закрыть мастерские, в бешеном темпе изготовлявшие оружие для новой войны. На эти отвратительные дни он с дочерью и сестрой всегда уезжал на одну из своих загородных вилл. Но в этот раз остался; боялся выпустить из поля зрения Калигулу. Император слушался его советов, но слушался неохотно. И было в этих запавших глазах что-то такое, что беспокоило Авиолу.
Поэтому с тяжелыми вздохами и тихими проклятиями ему пришлось подчиниться древним обычаям Сатурналий. Он пошел в цирк на состязания и аплодировал зеленому цвету, который, как ни странно, всегда побеждал. Пошел и в амфитеатр Тавра и смотрел на кровавую битву гладиаторов.
Но когда улицы Рима заполнили разнузданные и пляшущие толпы, Авиола заперся в своем дворце с Торкватой и Мизией, настало самое худшее: ему пришлось исполнить принятый в Риме старинный обряд. Покорившись судьбе, он надел рабскую тунику и прислуживал за столом, вокруг которого расселись его рабы в тогах и суконных шапках свободных граждан. До чего это было противно! Прислуживать собственным слугам, быть рабом своих рабов, которые только в этот единственный день, с изумлением могли почувствовать себя господами. Он роздал всем, как этого требовал обычай, по восковой фигурке какого-нибудь бога, который должен был защищать интересы одаряемого, он накупил десятки Меркуриев да еще несколько Венер, не беда, что Меркурий достался молодой рабыне, которой наплевать было на бога торговцев, а Венера -- скопцу. Все едино, лишь бы исполнен был старый обычай. По примеру Августа сыграл Авиола с рабами и в кости и очень веселился оттого, что выиграл больше ста сестерциев. Не то, чтобы он радовался такой пустячной прибыли, нет, такая чепуха и плевка-то но стоит, но принцип есть принцип. Деньги делают деньги, а от них опять деньги родятся. Так и следует. Авиола был счастлив, когда праздники кончились и его мастерские снова заработали.