Страница 144 из 192
-- Ах, этот зверь, этот негодяй, этот подлый изверг, пусть он захлебнется в море!
Макрон освободился от объятий жены -- это была только минута. Выхватил из ножен кинжал и вонзил себе в сердце. Он стоял еще секунду, две, три. Потом упал. Падение было тяжелым, словно повалилось срубленное дерево.
Энния остановившимися глазами следила, как грузно падал Макрон, и не видела уже ничего другого.
Она не видела Валерии, солдат, корабля, моря, видела только Макрона, лежащего перед ней, лицом вниз. Встав на колени, она с трудом повернула его тяжелое тело на бок, вытащила окровавленный кинжал из раны и, прежде чем ей успели помешать, вонзила его себе в грудь. Она опустилась на труп мужа, на губах выступила кровавая пена, женщина захрипела и вздрогнула. Валерия и центурион бросились на помощь, но было уже поздно, Энния скончалась у них на руках.
Трирема, подгоняемая восемьюдесятью веслами, плыла на юг, к Капри, к Сицилии, все время вблизи побережья.
Валерия сняла с плеч зеленую шелковую шаль и прикрыла Эннию. Центурион накинул парусину на труп Макрона и велел готовить похороны в морских волнах.
Валерия осталась на палубе одна с трупами. Только издали украдкой солдаты бросали взгляды на великолепную женщину, руки, плечи и шея которой были усыпаны драгоценностями.
Она присела на канаты возле мертвых. Кинжал, вынутый из груди Эннии. лежал у ее ног, на нем засыхала кровь. Женщина сидела без движения, как сфинкс. Из трюмов доносилось монотонное пение рабов-гребцов, стон флейты и выкрики гортатора. Ветер бил ей в лицо и развевал медные волосы.
Кинжал дразнил ее. Валерия перевела взгляд на мертвого отца. Внешне холодная и уверенная, она внутренне содрогалась от печали и ненависти: не Калигула, а Луций -- убийца ее отца. Луций виновен во всем.
Отчаянное, жестокое желание отомстить не только за себя, но и за отца охватило ее. Отец был единственным человеком, который понимал ее. который был ей ближе всех и действительно любил ее. Он никогда не упрекал ее за прошлое, никогда не оскорблял ее. Дал ей все. В глазах Валерии, до сих пор затуманенных, появился хищный блеск. Жажду мести может утолить только месть. Однажды я вернусь в Рим, говорила она себе. Может быть, спустя годы. Все равно когда. Я вернусь, я должна вернуться, хотя бы на час, хотя бы на минуту, мой Луций!
47
На римском небосклоне взошла новая звезда первой величины -- Авиола. Она воссияла неожиданно и горела тем более ярко, что во времена Августа и Тиберия ее блеском пренебрегали. Новая звезда потянула за собой целую плеяду звезд более мелких, но и они сверкали золотым блеском.
Это было обновление, прямо-таки воскрешение погони за золотом, которой старый император долгие годы подрезал крылья, которую прижимал к земле своими законами. Не нужна была больше постоянная маскировка, не нужно было больше сенаторам-промышленникам, ростовщикам и банкирам скрываться за своими вольноотпущенниками или родственниками.
В тот миг, когда император сделал Авиолу своим финансовым советником, словно прорвалась плотина и хлынули сдерживаемые ею жадные до золота орды. Они обрушились внезапно и половодьем затопили Рим, Италию, всю империю.
Всадники и сенаторы сосредоточили в своих руках все производство и торговлю. Они безжалостно устранили конкуренцию всякой мелкоты, не задумываясь растоптали строптивых и быстро пришли к согласию и единодушию между собой, чтобы завладеть рынком и диктовать цены.
Авиола, владелец оружейных мастерских, стал кумиром и любимцем всех, кто на щите своем начертал девиз: "В наживе -- счастье". Для их счастья и наживы цвела, зрела, работала вся Римская империя и все провинции, все средства шли на украшение мраморного Рима, на его золотые крыши, термы, цирки, амфитеатры, сады, фонтаны и статуи, на блестящую жизнь патрицианских семей, на бесконечные пиры и попойки.
Авиола приказал сделать для себя по описанию Страбона карту мира. Эта карта разожгла его фантазию. Он видел далекие земли с их богатствами и увлеченно размышлял о том, как эти сокровища на кораблях, повозках, верблюдах, слонах и мулах переправляются в Рим.
Сегодня он хотел показать эту карту Торквате, чтобы немного развлечь ее. До сих пор ему это не особенно удавалось, хотя каждый день он придумывал что-нибудь такое, что могло бы заинтересовать дочь. Как-то он принес ей невиданную ткань, в другой раз -- редкостный камень, купил новую рабыню, попугая. В присутствии отца она делала вид, что радуется, но стоило ему выйти из комнаты, как он слышал тихий плач, от которого у него разрывалось сердце, и с этим Авиола поделать ничего не мог.
Торквата понемногу выздоравливала. Она уже поднялась с постели, рана совсем зажила. А когда отец сообщил ей, что Макрон с женой и Валерией отправляются в Египет, она даже верить не хотела своему счастью: Луций вернется! Торквата знала, что император непременно хочет заполучить ее виллу в Анции, и ради этой прихоти Луций несколько раз заходил к ее отцу. Тогда она подкрадывалась к занавесу, отделяющему отцовский таблин, чтобы хоть услышать голос Луция. Каждый раз, когда номенклатор возвещал о его приходе, она надеялась, что отец приведет к ней Луция, что тот сам захочет ее увидеть.
Но он не захотел. И удостоил ее лишь тем, что после коварного покушения прислал букет роз и пожелание скорее поправиться. Почему он не приходит сам? Неужели она и вправду больше не нужна ему? Совсем недавно тетя Мизия ей сказала: Луций увивается за сестрой императора Ливиллой. Торквата расспрашивала отца. Он не хотел говорить об этом, но теперь пришлось. Да, это так, моя дорогая, но ты не печалься. Нечего тужить об этом обманщике. Каким мужем он был бы тебе? Ненадежным. А это -- большое зло, девочка, это беспорядок, гибель всего доброго. Откажись от этого честолюбца, забудь его, столько знатных молодых людей бывает у нас, а ты всем отказываешь; принимай их, развлекайся, вот увидишь, ты еще лучше найдешь, стократ лучше.
Два дня и две ночи она проплакала. Не в конце концов в тихой и нежной девушке проснулась гордость. Она села и написала Луцию сухое письмо, в котором сообщала, что не хочет его больше видеть. Возвращает ему подарки. Возвращает свободу. Она не считает себя больше его невестой.