Страница 128 из 192
У Эннии от усталости и бессонных ночей ввалились глаза. Сестры Калигулы -- Ливилла, Агриппина и даже Друзилла, сама страдавшая болезнью легких, не отходили от его постели. Макрон и Луций не покидали дворца.
Ночи были томительные, изнуряющие, тяжелые. Днем больной дремал, но ночью, когда жар усиливался, начинал бредить. Ему казалось, что он в цирке и скачет на своем Инцитате. Он боролся с ветром, призывая на помощь Юпитера, нахлестывал своего любимца; победный клич бредящего императора говорил о том, что он пришел первым.
В эту минуту Луций был наедине с врачом у постели больного. Харикл ставил ему на виски пиявки. Луций намоченной в холодной воде с вином губкой отирал пот с его лба и груди. Светало. Серебряный рассвет разогнал видения, император очнулся. Открыл глубоко запавшие глаза, обвел взглядом помпейскую роспись на стене, потом взгляд его соскользнул на Луция:
-- Как Инцитат?
-- Хорошо, дражайший, -- ответил Луций.
-- Он несся как вихрь. Мы опередили всех. Но он был весь в мыле. Как бы не заболел.
Луций встретился глазами с Хариклом: опять бредит.
-- Я зайду на конюшню и присмотрю за ним, -- пообещал он.
Калигула слабо улыбнулся Луцию:
-- Ты мне верен. Скажи, который уже день...
-- Шестой, -- быстро вставил Харикл.
-- Лжешь! Скажи ты, Луций!
-- Двадцать шестой, мой дорогой.
-- Ах ты, лживый лекаришка! Пить! Не ты. Луций, ты дай мне напиться!
Луций отпил из чаши и, поддерживая левой рукой голову Калигулы, дал ему напиться.
-- Я слаб. Где Энния?
-- Она не спала подряд три дня и три ночи. Теперь пошла отдохнуть.
-- А Макрон?
-- Он в своем кабинете. Диктует. Позвать его?
-- Нет. -- Император задумался. Жестом отпустил врача.
-- Мне лучше.
-- Хвала богам, мой Гай. Я сейчас сообщу...
-- Подожди. Ты был у Авиолы?
-- Трижды.
Император помрачнел:
-- Он еще не решил?
-- Твое желание для него закон. Но вилла в Анции ему не принадлежит. Ее унаследовала от матери его дочь Торквата.
Калигула закрыл глаза. Я не знаю виллы лучше, чем эта. Ливия Орестилла будет там прелестна. Ее мужа, Гая Пизона, надо послать проконсулом в дальнюю провинцию. А красавицу я приберегу в Анции для себя.
-- Поэтому купить ее невозможно, только обменять, -- продолжал Луций.
-- Пусть этот ненасытный берет любую из моих вилл.
-- Я предложу ему. Думаю, что примерно в октябрьские нонны мы уже договоримся обо всем.
Калигула кивнул. Он устал. Потом тихо проговорил:
-- Но никому ни слова! Никому!
-- Понимаю, я никому не скажу. Авиола как раз сейчас в Анции.
-- Хорошо. Поезжай за ним и заверши сделку. Я вручаю тебе все полномочия. Пить! Благодарю тебя.
Он закрыл глаза, умолк и вскоре задремал.
Дни и ночи напролет Валерия ждала Луция. Она писала ему письма и не отсылала их. Боялась раздосадовать своими домогательствами и навязчивостью. "Чем дольше мы не увидимся, тем желаннее для него я стану, -- утешала себя Валерия. -- Ему будет недоставать меня. Ведь я же знаю, как он без меня тоскует, как нужна ему моя любовь".
Она оправдывала его болезнью Калигулы. Знала, что Луций неотлучно находится при императоре, и одобряла его. Ведь выздоровление Калигулы в ее и Луция интересах. И тем не менее Валерия полагала, что Луций мог бы найти минутку и для нее.
Как-то утром неожиданно прибежал раб Луция и принес короткое послание: "Я приду!" Валерия возликовала. Но Луций не пришел. Ее мучила ревность. Она приказала своим людям следить за ним. И узнала страшную весть: домой он не ходит, все время на Палатине, но несколько раз, в сумерки, переодевшись плебеем, пробирался во дворец Авиолы.
Услышав это, Валерия побледнела. Перед глазами поплыли красные круги. Она снова и снова расспрашивала своего шпиона. Он служил у нее много лет и был предан ей как собака. Валерия с минуту колебалась. Но страсть и ревность были сильнее рассудка. Голос ее срывался:
-- Ты на все готов для меня?
-- Да, госпожа.
Она принесла серебряную шкатулку и высыпала на стол свои драгоценности. Это было целое состояние. Поля и виноградники, стада скота, пожизненное благоденствие.
-- Все будет твое...
Его глаза налились кровью, он судорожно глотнул:
-- Что я должен сделать, госпожа?
Она склонилась к изрезанному глубокими морщинами лицу, в ее шепоте слышались обещания и угрозы. Он кивнул и поклялся Юпитером Громовержцем все исполнить и молчать! И ушел неслышно, как зверь.
Часы тянулись, как годы. Валерия ждала. Она прислушивалась к каждому шороху, сердце ее бешено колотилось. Уснуть не было сил. В полночь Адуя пришла сказать, что посланный вернулся. Валерия втащила его в свой кубикул и отослала рабынь.
-- Говори!
Он извлек из-под плаща нож, с которого намеренно не смыл кровь. Рассказ его был краток: он перелез через садовую ограду, бросив перед этим собакам отравленное мясо. Спрятался в кустах и стал ждать. Потом пришла эта бледная девица, она каждый вечер прогуливается под кипарисами. Он полз за ней до самого конца сада, там она уселась на мраморную скамью. Было уже темно, и он неожиданно появился перед ней. Она испуганно вскочила, и тут он ударил ее ножом. В сердце. Верный удар, госпожа.
Валерия глядела на нож. который убийца положил на стол. на ноже черными пятнами засохла кровь Торкваты. Она подала ему серебряную шкатулку, наполненную золотом и драгоценными камнями. Он обернул ее темной материей и спрятал под плащом, потом хотел поцеловать руки Валерии, но она их отдернула.
-- Привратник выпустит меня, госпожа?
Она хлопнула в ладоши и распорядилась. Он ушел, Валерия взглянула на нож. Потом взяла его в руки и стала осматривать со всех сторон. Это был триумф. Радость переполняла ее, из груди рвался победный крик. Она разбудила рабов и рабынь. Приказала управляющему выдать им десять амфор вина. Она пила вместе с рабами в атрии и возливала ларам в честь неслыханной удачи. Она вытаскивала из сундуков драгоценные покрывала и раздавала их своим любимым рабыням. Разноязычный галдеж поднялся в атрии, звенели лютни, лилось вино. Пусть пьют, пусть гуляют, пусть спариваются, соперницы нет больше!
С чашей вина в руках Валерия влетела в свой кубикул и бросилась на постель, хрустальная чаша упала и разбилась вдребезги. Вино растекалось, опьяняя крылатую Гарпию на мозаичном полу.