Страница 9 из 22
Налудил не один - два любовных романа в установленный срок - три месяца. Их издали отдельной книжкой. Микол позвонил Мирону, тот пришел, получил книжку, вернулся домой, прочитал, позвонил Миколу и начал в трубку кричать на него так, что в трубке трещало. А расстроился Мирон потому, что нельзя, как он полагал, с таким даром, как у Микола ( а Мирон был единственным на земле человеком, который читал его первый роман разумеется, кроме редактора и издателей ), писать подобные гнусные, дешевые вещи...
Микол ор и крик кое-как пережил и пошел получать гонорар. Первый в жизни! Одна неувязочка вышла - вскоре выяснилось, что новая любовная серия у читателя не идет, - не хотят наши бабы читать про нашу бабскую жизнь, пускай и придуманную, - и серию благополучно прикрыли.
Если честно, он даже обрадовался и на любовных романах поставил крест. Но вкупе с ними крест пришлось поставить и на идее издать у красавца роман, соорудив себе имя...
Не радовало другое - он боялся звонить в "Столицу". Конкурс должен был уже состояться, все сроки прошли... Наконец, не дыша, набрал номер... Попросили назвать девиз - он назвал. Там, на другом конце провода шумно вздохнули, охнули: "О, ваша сказка вышла в финал, вы - претендент на первую премию!"
Он замер. На губах заиграла бессмысленная улыбка... Вот оно, вот оно!
Но сказали еще, что сроки сдвигаются, финал задерживается и состоится где-то в начале зимы.
Он принялся ждать. Москва пылила, двоилась от зноя, но он не бродил по бульварам и не сбегал в тень Коломенского - днями в пустой комнате, а ночами в аптекарском складе он сидел и писал.
Он осмелился! Булгаков впервые приснился ему: он сидел на обрыве Владимирской горки, жевал редиску и щурился... Рядом с ним похаживал Миша Панин, но не молодой, как в "Театральном романе", а старый, высохший, умудренный и с палочкой - такой, каким Микол помнил его - Павла Александровича Маркова, знаменитого завлита МХАТ, когда тот в последние годы жизни преподавал в ГИТИСе... Пал Саныч-Панин похаживал и бормотал что-то невнятное себе под нос - с дикцией у него не все было в ажуре - и взглядывал косо на Мишу Булгакова...
Микол встретил свой сон с надеждой - это знак, он допущен - пора! Словно герой "Театрального романа", с замиранием сердца входящий во дворик в Сивцевом Вражке, который в ответ на суровый вопрос: "Вы зачем?" отвечает одно только слово: "Назначено", - Микол решил, что сон его - это пароль, отворяющий вход на запретную территорию.
В несчетный раз перечитал "Мастера и Маргариту" и начал работу над инсценировкой. Работал недолго - в конце лета опять слег с язвой в больницу. Вышел и позвонил в "Столицу". Ему сказали коротко, что издательства больше нет - оно развалилось, а с ним, само собой разумеется, развалился и конкурс. Нет его. Гикнулся. Фь-ю-у-у-у!
"Ладно, - говорил он себе, жуя овсяную жижу, - пускай! Нету премии, так ведь не в ней же дело! Хотел понять что это - то что внутри у меня, какое оно? Живое или так, ерунда... Мне сказали: ты претендент на первую премию, - вот и славно, и чудненько, чего еще, живи, да радуйся!"
Он поперхнулся, долго кашлял, а откашлявшись, уронил голову на стол и лежал так как неживой. Воробей, присевший на подоконник, с интересом заглядывал в комнату и приметил, как что-то блестящее, крупное тянется по небритой щеке спящего на столе человека. А когда тот вдруг дернулся, подскочил и раздавил пальцем это блестящее, воробей шарахнулся и упорхнул в возмущении. Не было такого уговора, чтоб птичек пугать!
А Микол бахнул кулаком по столу, опрокинул тарелку, кинулся искать портмоне, пересчитал деньги, выскочил в магазин, купил две бутылки коньяку - на все, и вернулся к себе. Открыл одну, вынул из шкафчика стопку, налил до краев, проглотил и отворил окно.
- А почему это я окно всегда закрытым держу? - поинтересовался он и облокотился о подоконник.
Внизу шевелились деревья, - он жил на седьмом этаже, - двор был старый, круглый, покойный, с давно примолкшим и облупившимся фонтаном посередине. Стайка девиц, двое алкашей у песочницы, парочка на качелях, три тетки в подворотне... Тетки глупые, осоловелые, толстые, стоят, пиво пьют ...
- Три сестры! - обрадовался Микол. - Нет, не то: три девицы под окном пряли поздно... позвать их, что ли? Пусть порадуются - коньяк все-таки... Ну, старик, ты совсем поехал! - вдруг возмутился он. - Черт-те что лезет в голову, когда на дворе такая жара...
На соседнее окно с лету сел сизый голубь, увидал Микола, обиделся, моргнул и сорвался вниз. Микол лег грудью на подоконник, перегнулся, чтоб проследить, куда сядет птица, и вдруг понял, что голову повело, что тело его тяжелеет, клонится к земле, и ноги вот-вот оторвутся от пола. Он дернулся и тотчас же все прошло - двор перестал кружиться и встал. Вдалеке громыхнул трамвай, кошка притаилась за кустиком - она за кем-то кралась в траве, соседский пудель закинул ножку и, сделав свои дела, засеменил вкруг фонтана... Три сестры, как видно, допив свое пиво, покинули подворотню, влюбленная парочка испарилась куда-то, алкаши - и те сгинули, девицы исчезли, даже одинокий малыш, ковырявший совком в песке, бросил свое занятие и деловито потопал к выходу со двора... Оступился, заревел, раскорячился, потом заковылял, что есть сил, и завернул за угол.
Двор опустел. Миколу стало не по себе. Мир был пуст.
- Где Ты, Господи?!
Он вернулся в комнату, повторил свои действия, посидел, покурил... Прыгнул к окну. Отчего-то неудержимо захотелось поговорить с кем-нибудь. Он ведь не общался с людьми, дай Бог память... с апреля. Ну да, в апреле в последний раз Мирон заходил, про конкурс спрашивал... А теперь - август. А недавний его визит и ор телефонный - не в счет, они толком и не поговорили... Ох-хо-хо, скоро листья посыпятся, желтеть начнут... Нельзя так, надо работать, надо держаться, а то разом сорвешься, с круга сойдешь... Он поглядел на зубастую ощерившуюся машинку - по каретке полз таракан.
- Э, это никуда не годится! - сообщил таракану Микола, сбил щелчком, надавил... - Тьфу, черт, гадость! Н-да, нужна пауза ... А, плевать на все! - он не знал, чего хочет - он уже разучился хотеть.
А это, знаете ли, не шутки...
Микол немного помялся, рывком натянул легкую летнюю куртку, сунул в карман непочатую бутылку и отправился странствовать.