Страница 6 из 22
"Почему ты бросил меня, мой город? Почему ты теперь не живой? Или это я не живой? Я..."
Да, теперь, чуть оправившись, и выбравшись из больницы, он твердо знал это. Язву-то подлатали, тело выдюжило, а душа...
Москва давно приворожила его. Заразила тягой к несбыточному, как и многих, многих других, кого пробудила она - поэтов, художников, ответивших на её зов на языке своих совершенных творений. Мирискуссники, символисты, Булгаков - те, что жили в ней, те, что вплетали неповторимый узор своих помыслов в священную ткань - ткань жизни... И город жил и дышал под этим невидимым покрывалом, и тот, чье дыхание попадало в такт, становился избранным. Неофитом. Он выпадал из торопливой скороговорки будней, сметанных на скорую руку, и прорывался в иное пространство - живое, тайное, где нет ничего невозможного.
Это выпадение - сущее чудо, - Микол понимал... И это чудо подарила ему Москва, точнее одна прогулка.
Он вышел тогда со Спиридоновки к Патриаршему - пруд горел, зажженный огнями ночных фонарей. Золотилась листва и дышала под ветром, стоял август, терпкий, щедрый, живой... Чей-то говор, смех, музыка - переборы гитары в бликах света, жаркий шепот ... и неожиданное как удар, осиянное звездами небо. Он брел под липами, а потом запрокинул голову и увидел его - это небо. И что-то дрогнуло в нем.
Он потом про себя называл этот миг посвящением. Точно кто-то невидимый поднял его над землей, тряхнул хорошенько, и он, до того незрячий, бесчувственный, вдруг очнулся, прозрел... Жизнь обрушилась на него, словно свод небес опрокинулся и обнял его - живой! Это была доселе ему незнакомая жизнь, а мир - его мир, мир забот и привычных радостей, разом отхлынул прочь. Жизнь сразу стала родной, и целовала его, как блудного сына, вернувшегося домой. Тот мир, который он не увидел - нет! - но который почувствовал, мир невозможного с точки зрения житейской логики - этот мир в ту ночь поманил его, приоткрылся ему и приподнял над землей. Над житейским. Над суетным. Но КАК это случилось и ЧТО на самом деле случилось с ним, Микол объяснить бы не смог.
Он просто увидел улыбку Небес. Отблески рая.
Было ему тогда двадцать пять. Болтался по Москве после армии. Мама ещё жила...
Вот тогда-то он понял, что только в театре сумеет передать людям то, что пережил. Только театр, - думал он, - может показать людям чудо. Он прямо-таки заболел этим - повести за собой, разжечь в душах огонь, который опалил его самого. Небесный огонь. Он крестился. Поступил в ГИТИС. И до поры не предполагал, что тайна небес и театр - две вещи несовместные...
До выпуска на его счету было два спектакля, поставленных на учебной сцене. "Сон в летнюю ночь" и "Прошлым летом в Чулимске". Шекспир и Вампилов. О нем тогда сразу заговорили. А он качался между мальчишеской безрассудной верой в чудесное и страхом утратить её. Потерять почву под ногами. Он качался, потому что хорошо чувствовал время. Начало девяностых... Время, которое можно было пережить только в состоянии алкогольной амнезии, потому что оно призывало к трезвости. Не впишешься в новую колею - пропадешь! Рынок или забвение.
Он относился к жизни, как к ожиданию праздника. Сегодня - не в счет, все произойдет завтра. Завтра о нем заговорят, он увидит сияющие глаза людей, выходящих после спектакля. Его спектакля! Премьера станет событием. Но даже не это важно: он верил, что сможет помочь им - этим замордованным людям, которым выпало биться за выживание в своем проседающем времени. Он хотел, чтобы спектакль омыл им души, словно живой водой, чтоб очнулись, проснулись, поверили: красота жива! Она внутри нас. И у каждого свой путь к ней. А чудеса... они рядом.
Два года мыкался, обивая пороги театров, пока не получил места режиссера-стажера в одном не слишком приметном и не весьма избалованном вниманием критики. Его молодой азарт с налету пробил застойные испарения застарелых склок и амбиций. Пробил и увяз. И ряска сомкнулась над ним. Его не приняли - раздражал. Перезрелая прима дернулась было подцепить на крючок свежую плоть - не дался. Нажил врагов. Не скис. И, что ни день, убеждал руководство поставить Булгакова. Он был с юности болен Булгаковым. Однако, этот автор требовал сметы - на копейки его не поставишь. Прошли блаженные времена государственного финансирования - теперь спонсоров ищем сами, говорили ему. Хочешь ставить - ищи! А пока доводи до ума второй актерский состав во французской кассовой мелодраме. Три действующих лица при минимуме затрат - это то, что мы себе можем позволить. То, на что пойдет зритель. Верняк!
Он маялся, мучился - уж больно противно! Был невнимателен к людям часто пропускал мимо ушей то, что ему говорили. Молчал о своем. А вот этого ему простить не могли! Если свой - рви тельняшку! Душу изволь наизнанку вывернуть. А не хочешь - значит человек ты не театральный, доверия не достойный, а попросту говоря - чужак!
Три-четыре романа с актрисами измотали и издергали душу. Он устал. Женился. Быстро понял, что зря. Ей не он - ей прописка была нужна, без прописки в театр не брали. Она в Москву из Липецка сорвалась, гибла там от тоски, о славе мечтала... Еще волосы были такие густые и мягкие у неё чистый шелк! И глаза всегда удивленные. Только она - Люба-Любаня - совсем чужой оказалась. Жить ей хотелось. А под словом этим загадочным - "жизнь" ей представлялось гулянье, тряпки, шум, гром, кабаки и подарки. И быстро она поняла, что с Миколом такой жизни не будет. Ускакала с одним журналистом, идущим в гору, от него к прозаику одному... Он потосковал - и привык. Потом оправился, перечеркнул и решил, что песня эта - женитьба - не про него. Наигрался - и будет! Видно создан таким - бобылем...
За семь лет сделал две самостоятельные работы в других театрах. Правда, не слишком удачные. Не его... Он не любил тусовок - не хотел размениваться на пустой треп за рюмкой в кабаке СТД или где-то, куда позовут мутноглазые парни с туго набитыми кошельками - те, которым было ещё в диковинку общаться с элитой: слово "режиссер" почему-то для некоторых доныне звучало гордо... Знал: без тусовок ты нуль, никто, твое имя не на слуху, тебя никто не видит, не знает, - и все-таки избегал их...
Он сделал свой выбор: наплевал на правила игры и принялся ваять свою душу. Это была строго выверенная система запретов, когда все было подчинено одному - совершенствованию умения мыслить и чувствовать. Он решил не плыть по течению - нырнул на глубину, пристроился там, под корягой и затих. Ему было тошно. Что-то внутри свербело, сосало, тянуло, нашептывая: все не то и не так! Не твое это - не твой путь, не твой мир... Жди и терпи - и твое подаст весть о себе...