Страница 35 из 53
Ночь, когда родился Пророк, была необычайной:
Солнце еще не вставало, но мир уже озарило сияние.
Когда младенцем Пророк однажды от обиды заплакал,
Пришла от Господа весть, что плакать ему нельзя.
- Там, где одна слезинка из глаз твоих упадет,
Трава не сможет расти, земля иссохнет.
Исполняя волю Господню, он плакать перестал,
Лишь устами своими шептал: - Ла ила илла-л-ла.
Я начал собирать чеченские песни, по-видимому еще не записанные. Они несколько напоми-нают духовные стихи, арабская традиция мешается с местными преданиями и обычаями. Они удивительны несвойственными обыкновенно песне сложностью и гибкостью психологического рисунка. Все движется на полутонах и оттенках, и песня как бы поворачивается в своем течении, меняя значения, при монотонности общей мелодии, в которой господствует хоровое начало - с лирическим, однако, акцентом.
Следует учесть, что этот религиозный эпос, живой до сего дня и весьма обширный, разветвленный, обнимающий душу народа, складывался в Дагестане не ранее прошлого века, когда идеи ислама возродились в огне Шамиля. То есть почти на наших глазах происходит становление жанра, удаленное у других народов в необозримые времена.
Выспрашивая имена и детали, чтобы не ошибиться в смысле изложенных здесь событий, я почти не отходил от подстрочника и лишь немного упорядочил текст переложения - в надежде, что поэзия подлинника лучше сохранится в необработанном виде.
Когда Великого Пророка приблизилось время кончины,
Призвал, говорят, он к себе своего асхаба Билала,
Сказал он ему: - Настало время моей кончины,
Созови-ка в мечеть всех моих верных асхабов.
И Билал по его слову созвал это славное братство,
Объявив, что Пророк в мечеть их к себе приглашает,
С плачем асхабы собрались по его слову в мечети,
Читая молитвы и к Господу Богу взывая.
И став на то место, где всегда молитву читал он,
Пророк сказал им, к Господу Богу взывая:
- Жалел я вас, как жалеют отца и мать,
И как сестра страдает о брате, страдал я о вас*.
* Говоря но-нашему, Пророк свою любовь к ученикам сравнил бы с любовью родительской, но в Чечне любовь к отцу и матери стоит дороже, чем - к детям. И особенно почитается сильной и высокой любовь сестры к брату.
Скоро я преставлюсь, добрые мои асхабы.
Должен, любя вас, сегодня я с вами проститься.
Пусть теперь тот, кого я в жизни обидел,
Встанет и возьмет с меня долг - до наступления Судного дня.
Тогда встал, говорят, верный асхаб Укашат,
Сказав Пророку: - Мы были на Газавате,
Когда ты меня ударил. Если бы дважды и трижды
Не объявил ты нам свою просьбу, я бы не спросил с тебя долг.
И Пророк послал своего асхаба Билала,
Чтобы сходил он к Фатиме и принес ему розгу,
Фатима, услышав такое, заплакала, жалея Пророка:
- Кто посмеет себя ублажать, спрашивая долг с моего отца?!
И Билал-асхаб, говорят, передал розгу Пророку,
Пророк эту розгу передал асхабу Укашату,
И сказал Укашат: - Ты ударил меня по голому телу!
И Пророк тогда заворотил на спине рубаху.
Встал тогда Абу-Бакр, встали Умар и Усман,
И было ими сказано: - Если ты ударишь Пророка,
Кто тогда наши возмущенные сердца успокоит?
За старую обиду свою ты рассчитайся с нами.
Встали Хасан и Хусейн, и было ими сказано:
- Мы - сыновья Али, рожденные Фатимой.
Если нас ты ударишь, месть твоя совершится.
Долг получи ты у нас - чего тебе больше?
Тогда встал сам Муртазал-Али, и было им сказано:
- Если ты ударишь Пророка, кто наши сердца успокоит?
Если ты ударишь Пророка, куда ты сам денешься?
Вот за тело Пророка наши тебе тела!
Встал тогда Укашат, и было им сказано:
- Кто бы мог помыслить тебя ударить, Пророк?!
Стыд этот взял я на себя, убоявшись ада,
Дабы зрелище твоего тела святого спасло меня в будущей жизни.
Поражаюсь, как много мне дали отец и мать и как далеко продолжается их тихая жизнь во мне, пускай и не прямо. Как существуют в памяти какие-нибудь Жигули, Озерки, где они жили до моего рождения, никогда не виданные, да и бессмысленно, и уже неотвязные. Вспоминается храп отца - как охрана. Слыша его, я чувствовал себя защищенным. И запах его - охрана.
Сверхъестественно толстые, как морковины, пальцы. Взглянув на них какие грузы?! Но если белые и холеные - с толстой кожей? Но если - у тщедушного, у сморщенного словно философ-конторщик? Что исполнялось этими пальцами. Каждый - как хобот. При небольшой, в общем, ладошке...
...Предсказания обманывают гадателей, поскольку в расстановке событий те не принимают в сознание возможности проявления какой-то новой, не учтенной еще совершенно силы и опериру-ют знакомыми, актуальными именами. У Светония значится, что царствование Веспасиана (чей путь к императорской власти начался с Иудеи) было предуказано.
"На Востоке распространено было давнее и твердое убеждение, что судьбой назначено в эту пору выходцам из Иудеи завладеть миром. События показали, что относилось это к римскому императору; но иудеи, приняв предсказание на свой счет, возмутились, убили наместника, обратили в бегство даже консульского легата, явившегося из Сирии с подкреплениями, и отбили у него орла".
Забавно, как каждая сторона принимает благоприятные знаки на свой счет, в то время как во всемирной истории речь, вероятно, шла о незаметном тогда выдвижении нового царства - Христа. О том же у Тацита - по случаю осады Иерусалима Титом - читаем:
"Над городом стали являться знамения, которые народ этот, погрязший в суевериях, но не знающий религии, не умеет отводить ни с помощью жертвоприношений, ни очистительными обетами. На небе бились враждующие рати, багровым пламенем пылали мечи, низвергавшийся из тучи огонь кольцом охватывал храм. Внезапно двери святилища распахнулись, громовый, нечело-веческой силы голос возгласил: "Боги уходят", - и послышались шаги, удалявшиеся из храма. Но лишь немногим эти знамения внушали ужас; большинство полагалось на пророчество, записанное, как они верили, еще в древности их жрецами в священных книгах: как раз около этого времени Востоку предстояло якобы добиться могущества, а из Иудеи должны были выйти люди, предна-значенные господствовать над миром. Это туманное предсказание относилось к Веспасиану и Титу, но жители, как вообще свойственно людям, толковали пророчество в свою пользу, говорили, что это иудеям предстоит быть вознесенными на вершину славы и могущества, и никакие несчастья не могли заставить их увидеть правду".
Но каков самоуверенный, просвещенный Рим! И каков этот голос: "Боги уходят" - перемещение центров, культур и путей истории, начинающееся всегда - с храма!
...Что за сон привиделся мне вчера! Резкость в ощущении цвета и запаха оставляет уверен-ность, что в душе у нас выстроен дом, где давнопрошедшие образы сохраняются, как в музее, способные в любой момент оживать и возвращаться на прежнее место, продолжаясь уже вне времени, вне пространства, так что даже страшно таскать за собою этот запас. Цвет был зеленый, прозрачно-зеленый, похожий на камень, на кристалл, - чистый кусок затвердевшего цвета, излучавшегося у тебя из очей, но представленного теперь в каком-то отдельном значении - цвета. А следом за тем, безо всякой связи, тоже как абсолютное качество, приснился запах отца, столь отчетливо слышимый, что я его сразу узнал и подивился во сне точности ощущения, которое по памяти сейчас я не смог бы воспроизвести наяву. Неожиданность не в сюжете, подсказанном, по всей вероятности, моими дневными мыслями и письмами к тебе, но - в фактической очевидности образа и беспримерном соответствии этого призрачного материала - действительности. Если ду-ша прочнее вещей и держит их в себе так крепко, то, может быть, вещи тоже никогда не умрут?..
Что ребенку надо? - быть подле отца с матерью. Не так ли душа наша тоскует - когда и где?