Страница 3 из 7
На людях я, естественно, сомнений не выражаю. Я теперь должностное лицо, сотрудник нового режима и, конечно, громко им восторгаюсь. Все мы, чиновники, кто дорожит своей шкурой, поспешили присоединиться к национал-социалистам так называется партия господина Гитлера. Но это не только выгодно, есть в этом нечто большее, ощущение, что мы, живущие в Германии, обрели свою судьбу и на нас катит неодолимая волна будущего. Нам тоже надо двигаться. Надо идти с ним в ногу. Даже и сейчас творится зло. Штурмовики торжествуют победу и в доказательство победы могут предъявить окровавленные головы и опечаленные сердца. Но это проходит; если цель, что маячит впереди, правильна, это проходит и забывается. История открывает чистую, новую страницу.
Лишь об одном спрашиваю я себя и могу сказать тебе то, чего никому не могу сказать здесь: а цель правильная? К лучшей ли цели мы стремимся? Знаешь, Макс, когда я вернулся, я увидел этих людей одной со мной крови и узнал, что им пришлось пережить: они голодали, превращались в скелеты, теряли надежду, погружались в трясину отчаяния, которая уже готова была их поглотить. И вдруг, за миг до смерти, явился человек и вытащил их. И теперь они знают одно - они не умрут. Спасение привело их в экстаз, они чуть ли не боготворят его. И каков бы он ни был, их спаситель, они вели бы себя так же. Хорошо, если тот, за кем они так радостно следуют, истинный вождь, а не злой гений. Тебе одному говорю, Макс, я не знаю, так ли это. Не знаю. Однако надеюсь.
Ну, хватит о политике. Что до нас самих, мы наслаждаемся нашим новым домом и устраиваем приемы. Сегодня у нас в гостях бургомистр, и мы даем обед на двадцать восемь персон. Должно быть, мы излишне "выставляемся", но это простительно. У Эльзы новое платье синего бархата, и она в страхе, вдруг оно окажется мало. Она опять в положении. Знаешь, Макс, есть способ поддерживать у жены хорошее настроение - постараться так обременить ее детьми, чтобы у нее уже не хватало времени сердиться.
Наш Генрих удостоился светского признания. Едет он на своем пони, тот его сбрасывает, и кто его поднимает? Не кто иной, как барон фон Фрайше. У них была долгая беседа об Америке, и однажды барон к нам пожаловал и мы посидели за чашечкой кофе. На следующей неделе Генрих отправится к барону на ланч. Каков мальчуган! К сожалению, по-немецки он говорит еще плохо, но зато всех очаровывает.
Так мы живем-поживаем, друг мой, и то ли станем частью великих событий, то ли будем следовать нашим нехитрым семейным путем, но всегда останемся верны дружбе, о которой ты пишешь так трогательно. Через моря и океаны сердца наши открыты тебе навстречу, и когда наши бокалы полны, мы поднимаем их "За дядю Макса".
C нежным приветом
всегда твой
Мартин
Галереи Шульце-Эйзенштейна
Сан-Франциско, Калифорния, США
18 мая 1933 г.
Herrn Martin Schulse
Schloss Rantzenburg
Мюнхен, Германия
Дорогой Мартин,
я в отчаянии от газетных сообщений, которые сыплются на нас из Отечества. И естественно, что я обращаюсь к тебе за разъяснениями, ибо у нас нет ничего, кроме противоречивых рассказов о происходящем. Я уверен, не может быть, чтобы дела обстояли так скверно, как у нас изображают. Американские газеты единодушно твердят о чудовищном погроме.
При твоей широте взглядов и отзывчивом сердце ты, конечно, не станешь мириться с жестокостью, и, надеюсь, от тебя я узнаю правду. Сын Аарона Зильбермана только что вернулся из Берлина и, говорят, едва унес ноги. Его рассказы о том, чему он был свидетелем, невыносимы - людей истязают, силком, через стиснутые зубы вливают в них бутыли касторки, и потом они медленно умирают мучительной смертью от разрыва кишок. Возможно, так оно и есть, и, возможно, как ты уже писал, это лишь всплывающая на поверхность жуткая пена крутой ломки человеческих душ. Увы, для нас, евреев, это знакомая горькая история, повторяющаяся из века в век, и трудно поверить, что эти извечные страдания приходится испытывать сегодня, по воле цивилизованного народа. Напиши мне, дорогой Мартин, и успокой мою душу.
Спектакль, где играет Гризель, пользуется огромным успехом и будет идти примерно до конца июня. Она пишет, что получила приглашение еще на одну роль в Вене и на осень - на очень интересную роль в Берлине. Пишет она все больше об этой последней, но я посоветовал ей повременить, пока там не улягутся антиеврейские настроения. Выступает она, разумеется, под другим именем, не еврейским (для сцены фамилия Эйзенштейн все равно не подходит), но ее происхождение ясно отнюдь не только из-за фамилии. Как бы она себя ни называла, ее черты, жесты, взволнованный голос выдают в ней еврейку, и если эти настроения там действительно существуют, лучше ей не рисковать и сейчас в Германию не ездить.
Прости, друг мой, за такое сумбурное и краткое письмо, но мне не найти себе места, пока ты меня не успокоишь. Я знаю, ты напишешь мне с полной откровенностью. Умоляю тебя, ответь сразу.
С самыми горячими заверениями в неизменной преданности и дружеских чувствах к тебе и твоей семье
Твой
Макс
Deutsch-Volkische Bank und Handelsgesellschaft, Munchen
9 июля 1933 г.
М-ру Максу Эйзенштейну
Галереи Шульце-Эйзенштейна
Сан-Франциско, Калифорния, США
Дорогой Макс,
как видишь, я пишу на почтовой бумаге моего банка. Делаю это по необходимости - у меня к тебе просьба, и я хочу избежать цензуры, которая теперь чрезвычайно строга. Нам придется пока перестать писать друг другу. Для меня сейчас невозможно переписываться с евреем, даже независимо от моей должности. Если тебе будет необходимо связаться со мной, вложи письмо в конверт с банковским чеком, а на домашний адрес больше не пиши.
Что же до суровых мер, которые так тебя огорчают, мне самому они поначалу тоже не нравились, но потом я понял, что, как это ни горько, они необходимы. Евреи - тяжкий крест для любого народа, который дал им прибежище. Я никогда не ненавидел ни одного еврея, а тобой всегда дорожил как другом, но поверь мне говорю тебе с полной откровенностью, - не потому я тебя любил, что ты еврей, а вопреки этому.
Евреи всегда и везде козлы отпущения. Такое не бывает без причины, и им не доверяют вовсе не из-за того, что они будто бы распяли Христа. Но эта беда с евреями - всего лишь мелкий эпизод. Здесь вершится нечто куда более значительное.