Страница 22 из 36
О, как была, Венера, ты красива В тот день, когда Амура родила! Твои уста, прелестные на диво, То глаз его касались, то чела. В его чертах свои ты узнавала: Он был, как ты, пленителен и мил И слабого младенца ты качала (Вселенную он скоро покорил). Три грации спешили сделать ложе Для малыша из миртов и лилей; Зефиров рой поторопился тоже Умерить жар полуденных лучей. И на губах кудрявого ребенка Лукавая улыбка расцвела. По ней судить, Киприда, ты могла О будущем... Играючи, ручонка Коснулась белой, словно снег, груди. Он дрыгнул пухлой ножкою, гляди! Бессмертные, при вести о рожденье, Полюбоваться вами собрались У ложа твоего они сошлись Толпою в молчаливом восхищенье И улыбались сыну твоему. Но все на свете бренно, о Киприда! Картину эту — горькая обида! Разбили люди, бог весть почему (Кисть Зевксиса ее нарисовала, Мое ж перо лишь робко подражало). Картине поклоняются другой: Вот старый плотник с юною женой; Убогий хлев, несвежая мякина, Кормушка заменяет колыбель Кто ж обступил ту жалкую постель, Где спит дитя Марии? Лишь скотина: Мычащий бык, жующий жвачку вол, Ревущий оглушительно осел; Да три волхва, три черных, словно сажа Благоговейных молчаливых стража, Которых свет звезды туда привел. Две разные картины эти все же Между собой в какой-то мере схожи: Вулкан, Иосиф — хмурые мужья Играют роль свидетелей, не боле. Они отцами стали поневоле. Сидят в углу, досаду затая Напрасно пляшет Момус со свирелью: Печален мир, в нем места нет веселью До смеха ли, когда всех пекло ждет? Куда серьезней стали люди... Четки Сменились вдруг на бубны и трещотки Иеремии плач — взамен острот... Разительна такая перемена! Венками роз увитое чело Усыпал прах... Ведь все на свете тленно, До смеха ль тут? Вздыхают тяжело. Взгляните: со святой водой кропило Жезл Бахусов успешно заменило. Увы, Силен, к чему твои дары? Забыли мы про Комуса пиры И предпочли румянцу Пресыщенья Унылый Пост и чахлое Говенье. Красавицы, отрекшись от утех И позабыв, что есть на свете смех, Вздыхают безутешно у распятья: Грешны и поцелуи, и объятья. О ласках как ни стосковалась грудь О них теперь и думать позабудь, Перебирай рукой прилежной четки! Пусть градом сыплются удары плетки На тело молодое, хоть оно Нежнее шелка и белее снега, И благовоньями умащено. К пуховикам уже не манит нега: На голых досках — грубое сукно... Беги, Венера! Как тебе не злиться? Твой пояс заменила власяница... Закон наш строг, ему не прекословь! Три грации, вы изгнаны, бегите! Соперницам счастливым уступите! Их звать: Надежда, Вера и Любовь. «Как молятся Христу они слезливо! Их племя скудоумно и трусливо. Каков их поп, таков же и приход! Сказал Юпитер. — Без сопротивленья, Благословляя рабство, сей народ Надел ярмо, выносит притесненья. И тянется к пощечине щека, И ждет спина покорно тумака... Они тиранов терпят без роптанья, И Константин имеет основанья Хвалить удобства новой веры сей, Вошедшей в моду. Он теперь, злодей, На мягком ложе мирно почивает... Ему кровь сына руки обагряет; Жену свою он в ванне утопил, Зятьев своих обоих удушил И кинул псам тела на растерзанье, Но совесть не казнит за элодеянья, И сладкий сон глаза его смежил... Тигр этот спит, о мщенье Немезиды Не думая... Его небесный гром Не поразил! Летите, Эвмениды, Чтоб исхлестать отступника бичом!» Он рек, и вот ужасные богини, Вооружась бичами и шипя, Виновного толпою обступя, Готовятся карать за грех гордыни. Над головами змеи сплетены; Зловещие, они озарены Кроваво-красным зыблющимся светом, И тени жертв являются при этом. Но Константин, зевая, им сказал: «Вы опоздали, милые старушки. Меня страшили ваши колотушки В былые дни; пребольно бич стегал. В те времена изрядно тяготили Меня грехи; язычников жрецы Их не хотели отпускать, глупцы, А христиан жрецы мне все простили. Пронырливы, лукавы и умны, С евангельем они мне царство дали. Я принял дар, понятно, без печали. С тех пор угрозы ваши мне смешны». Вот захотел сыночек Кифереи Испробовать на людях страсти яд. На крыльях ветра мчится наугад, Стрелы, из лука пущенной, быстрее. Внезапно он замедлил свой полет: Вот юноша и девушка верхами... «Отлично! — он промолвил, — мне везет! Таиса, ты — как роза меж цветами; Дабы любить, ты рождена на свет: Понравиться легко в шестнадцать лет. Ты, Элином, чувствителен, послушен; К такой красе и ты неравнодушен В осьмнадцать лет ... Куда же вам спешить? А, понял я! Вы молоды, богаты, Для вас готовы брачные палаты, Но вы Христа решили возлюбить И удалиться навсегда от мира, Дабы своей души не погубить (Родители доселе чтут кумира). Бежать в пустыню — это ничего; Но, вздумавши отречься от всего, Вы возомнили, пылкостью влекомы: «Святыми станем быстро и легко мы». Таков ваш план; но у меня есть свой. Одежду ты напялила мужчины, Красавица; для хитрости такой, Наверное, имеются причины. Но тонкий глас тебе природой дан, От визга ты не можешь удержаться: Выскальзывают ножки из стремян... Недолго это будет продолжаться. Посадка не уверенна твоя, И белой ручкой, милая моя, Ты предпочла не за уздечку взяться, А за луку высокую седла... Не думаю, дружок, чтоб ты могла В одежде этой усидеть на кляче. Нет, путешествуй как-нибудь иначе!»