Страница 71 из 80
Действительно, - принцесса пристально посмотрела на Стеттона, не замечая, что на лице принца появилось выражение удивления, - у меня до сих пор хранится полученное от него письмо, которым, ручаюсь месье Стеттону, я буду очень дорожить.
Три дня спустя вы, ваше высочество, зашли ко мне в ложу в опере и дали мне повод поверить... то есть сказали мне, что заедете ко мне на следующий день. В тот же вечер я отказала месье Стеттону. Не отрицаю, я заслуживаю упрека; это был несколько вероломный поступок, и месье Стеттон имел все основания почувствовать обиду на меня.
Принцесса остановилась, посмотрела сначала на принца, потом на Стеттона, ее прекрасное лицо было скромным и трогательно умоляющим. Принц казался очень удивленным. Глядя на молодого человека, он сурово спросил:
- Что же это, месье Стеттон? Вы называете серьезным обвинение женщины в том, что она изменила свое решение?
Что касается Стеттона, то он потерял дар речи. Гнев на свою беспомощность, удивление дьявольской хитростью и поразительной изворотливостью Алины и совершенно неуместная благодарность за то, что его затруднительное положение разрешилось, - все эти сложные чувства повергли его в замешательство. Он молчал.
Тем временем принц требовательно смотрел на него, ожидая, когда тот заговорит. Стеттон хотел наброситься на женщину, которая стала принцессой Маризи, с ожесточенными обвинениями, но не посмел и не смог. И кончил тем, что вообще ничего не сказал.
Не говоря ни слова, он отвесил глубокий поклон принцу и принцессе, повернулся и пошел к двери.
Уже дойдя до двери, Стеттон услышал голос позади себя:
- Пусть он идет, Мишель.
Еще минута, и он оказался на улице.
Ну что ж, все кончено. Так он думал. Для него навсегда потеряна не только Алина, но и какая бы то ни было надежда на мщение. Конец авантюре, которая должна была бы привести его к алтарю счастья. Эта глава закрыта. Не стоило бы тратить время на рыдания над пролитым молоком; к такому, вполне философскому, заключению он пришел, когда добрался до дверей своей комнаты в отеле "Уолдерин".
Он без аппетита съел ленч, с час прогуливался по улицам, еще часик поболтал со знакомыми, встреченными на Уолдерин-Плейс.
В три часа дня он обнаружил, что сидит в читальной комнате отеля с книгой в руках, но смятенные мысли мешали ему читать.
Внезапно он почувствовал чью-то руку на своем плече. Подняв глаза, он увидел стоявшего рядом Фредерика Науманна.
- Я ищу тебя уже два часа. Куда ты, черт побери, подевался?
Стеттон, не считавший нужным посвящать друга в подробности своей блестяще выполненной миссии во дворце, ответил, что он никуда особенно не девался.
- Я хочу поговорить с тобой, - сказал Науманн. - Давай поднимемся в комнату.
Стеттон, которому не хотелось разговаривать не только с Науманном, но и с кем бы то ни было вообще, нехотя поплелся к лифту и далее в свою комнату.
По правде говоря, молодой дипломат выглядел как человек, который принес новости. Но какие новости могли бы сейчас заинтересовать Стеттона?
Они сели, закурили по сигарете, и Науманн начал:
- Сегодня утром я получил письмо.
Это не показалось Стеттону такой уж катастрофой, и он ничего не ответил.
- Письмо от мадемуазель Жанвур, - возбужденно продолжал молодой дипломат. - Что ты думаешь об этом?
- Не могу сказать, что я вообще о чем-нибудь думаю.
Науманн фыркнул:
- Да? Ну что ж, а я думаю. За последние два месяца я написал ей не менее дюжины писем и потратил небольшое состояние на взятки и подкупы. И вот - первое слово, которое я получил от нее.
- И что же она написала? - Это было сказано с полнейшим равнодушием.
- Не много. Но кое-что. Стеттон, я собираюсь жениться на ней. Я не могу жить без нее. Но принцесса не позволяет ей иметь со мной дело... и она не имеет.
Об этом она и говорит в своем письме.
Так какого черта ты предполагаешь жениться на ней?
- Но это еще не все, что есть в письме, - продолжал Науманн, не обратив внимания на слова Стеттона. - Она пишет, что все равно любит меня; что она никогда не сможет полюбить никого другого, а вслед за этим просит меня не посылать ей больше никаких писем. Ну, это решать мне. Я намерен написать в Берлин сегодня вечером. В течение двух дней полиция всего мира отыщет Василия Петровича.
- Они его не найдут.
- Почему?
- Потому что он мертв.
Науманн остро взглянул на него:
- Ты так думаешь? Откуда ты знаешь...
- Я не знаю. В конце концов, у меня нет об этом точных сведений. Но я совершенно уверен, что он умер.
Господи боже! Разве я не обыскивал все углы Европы так тщательно, что мог бы отыскаться даже микроб?
Нет, это бесполезно.
- Ты говоришь так, словно тебе безразлично, найдем мы его или нет, - с сердцем сказал Науманн. - Что случилось?
- Ничего. Я с этим покончил. Вот и все. Покончил со всем этим делом. Я устал. Позволь мне сказать кое-что, Науманн. Еще не родился человек, который мог бы справиться с Алиной Солини. Мне она не по силам, и тебе она не по силам. Я бросаю это. Завтра утром я уезжаю в Нью-Йорк.
- Нет! - вскрикнул Науманн. - Я же вижу, что-то случилось. Вчера ты разговаривал иначе. Так что же случилось?
В конце концов Стеттон поведал ему в деталях о своем визите во дворец.
Когда он закончил рассказ, Науманн заявил, что не видит в происшедшем, хотя оно и весьма оскорбительно для Стеттона, каких-либо причин, которые могли бы столь внезапно заставить его отказаться от всех своих планов; напротив, случившееся должно бы придать Стеттону энергии и усилить его жажду мщения.
Но Стеттон неколебимо стоял на том, что утром покинет Маризи. Когда через три часа Науманн поднялся, собираясь уходить, они пожали друг другу руки и распрощались, потому что Науманн сегодня вечером обедал вне Дома, а Стеттон предполагал уехать завтра ранним утром.
И не уехал. Он все подготовил для отъезда, его ничто больше не задерживало, но он оказался не в состоянии заставить себя уехать.
Науманн не без задней мысли высказал предположение, что Стеттон, вероятно, дожидается карнавала Перли, который должен был начаться через неделю или две. Карнавал, объяснил Науманн, происходит в Маризи ежегодно в разгаре лета, а уличное театрализованное шествие в день открытия карнавала будет возглавляться принцем и принцессой в золотой колеснице. Без сомнения, сказал Науманн, Стеттону захочется это увидеть.