Страница 19 из 80
Стеттон дулся и молчал, открывая рот исключительно для приема пищи; генерал Нирзанн ворчал:
- Кой черт ей сдался этот дебил? - и впивался в Жюля Шаво сердитым взглядом, словно намереваясь смести его с лица земли.
Сам обед был превосходен, и столь же превосходно Алина исполняла роль хозяйки.
- Именно это и нужно Маризи, - сказала мадам Шеб попавшемуся ей генералу.
- Прошу прощения? - повернулся к ней генерал, отрывая суровый взгляд от счастливчика Жюля.
- Вы оглохли, детка? - спросила мадам Шеб. Ее язык был хорошо известен в Маризи. - Я посоветовала бы вам быть со мною вежливее, не то где вы будете проводить вторую половину дня? Я сказала, что именно в этом нуждается наш Маризи - мадемуазель Солини способна вдохнуть в нас новую жизнь, еще один званый обед, на котором...
- ...На котором все бездомные щенки получат обильную пищу, - прервал ее генерал, продолжавший думать о французе.
- ...можно было бы услышать что-нибудь еще, кроме обсуждения последних вальсов Легара, - закончила мадам Шеб, не обратив внимания на то, что он ее прервал.
Через стол донесся голос графа Потаччи:
- Как сегодня принц, генерал?
При этих словах Алина, беседовавшая с мистером Шаво, сразу подняла голову и посмотрела на говорившего.
- Ему лучше. Много лучше, - ответил генерал Нирзанн. - Завтра он, может быть, появится на прогулке; доктор обещал.
Алина повернулась к Шаво:
- Разве принц болен?
- Просто нездоров, я полагаю, - ответил молодой человек. - Почему... вас это интересует, мадемуазель?
- Просто так.
- Ах, если бы вы проявили пусть столь же малый интерес к моей особе!
- Успокойтесь, месье Шаво.
Он вздохнул и, подняв глаза, наткнулся на свирепый взгляд генерала Нирзанна, тут же постаравшегося сделать приветливое лицо.
Когда обед закончился, джентльмены выкурили свои сигары и снова присоединились к дамам в гостиной.
Месье и мадам Шеб покинули общество, чтобы отправиться в оперу, и забрали с собой двоих из молодых людей, остальные остались.
Граф и графиня Потаччи с генералом Нирзанном начали обсуждать политику Маризи, в частности поддержку турок. Шаво, Стеттон и мистер Франк окружили мадемуазель Солини, а Науманн и Виви прошествовали в угол комнаты к роялю.
- Вы играете? - спросила Виви, глядя на него. Ее хорошенькие губки были полуоткрыты, глаза блестели от возбуждения, ведь такие сборища для нее были внове.
- Нет. Учился, но не играю, нет практики.
- Очень рада. Я ненавижу музыку, - заявила Виви.
- Ненавидите музыку? Вы? - воскликнул он в веселом изумлении.
- Я думаю, это потому, что в женском монастыре меня ею слишком угнетали; заставляли играть монотонные композиции до тех пор, пока я не начинала чувствовать, что готова разбить фортепиано на кусочки.
- Вполне естественно, - посочувствовал Науманн. - Как долго вы были в монастыре?
- Всю свою жизнь. До тех пор, пока мадемуазель Солини...- Кажется, девушка смутилась.
- При мне вы можете не опасаться сболтнуть лишнее, - сказал Науманн, глядя на нее.
- Сболтнуть лишнее... Что вы имеете в виду?
- Ничего, - поспешил заверить ее Науманн, сожалея о вырвавшихся словах. - Кроме того, что я человек благоразумный и, следовательно, отличное хранилище для жгучих тайн.
- Как жаль, что у меня нет жгучих тайн, - улыбаясь, сказала Виви.
- Хорошенькая девушка и без секретов? Невозможно! - вскричал молодой человек.
- Это уже второй раз, - как-то невпопад заметила девушка.
- Второй?..
- Да. С тех пор как мы приехали в Маризи, меня уже второй раз называют хорошенькой. Приятно, когда так говорят, даже если говорят только для того, чтобы показаться приятными.
- А кто был тот, другой? - Науманн сам не очень понимал, зачем спросил это.
- Другой?
- Тот, кто сказал, что вы хорошенькая!
- О! Месье Шаво. Алина засмеялась, когда я рассказала ей об этом. Она сказала, что у людей типа месье Шаво весьма ограниченный запас слов и они считают необходимым использовать все эти слова каждый день.
Я подумала, что едва ли это похвала с ее стороны.
Так они беседовали час или более, не присоединяясь к остальным, живописной группой расположившимся вокруг мадемуазель Солини. Науманн не мечтал войти в этот кружок, Виви тоже; она находила Науманна, пожалуй, самым приятным человеком из всех, кого встречала.
Он вовлек ее в беседу о жизни в женском монастыре, потом о ее будущем, и она удивилась, обнаружив, что выкладывает мысли и желания, которые до сего времени считала слишком интимными, чтобы обсуждать их даже с Алиной.
Потом Науманн немного рассказал ей о жизни в Париже и Берлине. Она слушала его с напряженным вниманием, а по окончании рассказа заявила, что больше всего на свете мечтает о путешествиях.
- Особенно в Париж, - призналась она. - Знаете, я ведь родилась в Париже. Алина обещала взять меня туда следующей зимой.
- У вас там родственники?
- Нет. Никого. У меня никого нет, кроме Алины, но она так добра ко мне! Я хочу, чтобы вы знали об этом... именно вы.
- Могу я спросить вас почему?
- Я хочу, чтобы вы знали. Потому что, когда на следующий день после вашего визита я спросила ее, отчего вы не пришли навестить нас, - Виви, кажется, не осознавала, что выдает свой особый интерес к молодому человеку, - она сказала, что вы ее невзлюбили. Как это может быть, месье?
Науманн смотрел на нее: каждая черточка ее лица была так же хороша, как ее слова и ее тон, отличавшиеся абсолютной искренностью. Молодой дипломат точно знал, что ответить: дело не в том, что он невзлюбил мадемуазель Солини, просто он не уверен, что ему рады в этом доме.
- Но она же пригласила вас на сегодняшний обед! - воскликнула Виви. Вы совершенно не правы, месье Науманн. Признайте это, и я прощу вас.
В этот момент к ним подошел Жюль Шаво. Группа в другом конце комнаты распалась; граф и графиня Потаччи собирались уходить. Генерал Нирзанн удалился получасом ранее, заявив, что ему настоятельно необходимо быть во дворце.
На прощание он с чувством пожал руку Алине, называл ее "дорогая кузина" и послал последний уничтожающий взгляд Жюлю Шаво.
Отъезд графа и графини был воспринят остальными как сигнал к тому, что вечер закончен. Лицо мадемуазель Солини, когда она прощалась с гостями, светилось торжеством, с некоторым оттенком вызова в тот момент, когда она отвечала на поклон Науманна. Стеттон и Науманн ушли вместе, чтобы прогуляться до площади Уолдерин - там молодой дипломат снимал квартиру.