Страница 83 из 194
- Приветствую вас, Бер. Он прибыл.
Человек, которого назвали Бером, обернулся к медленно идущему мимо Виченцо, и недовольно поморщился. Не проронив ни слова, он прошествовал за раввином, и ворота захлопнулись.
Сейчас, стоя у жалюзей, Виченцо подумал, что скорее всего пустырь служит местом пристанища контрабандистов или фальшивомонетчиков, а в прибывшем сундуке и ящиках, - их товар. Главный же у них этот незнакомец Бер, имя которого было произнесено раввином по оплошности вслух.
Виченцо почувствовал, как коснулась его плеча вставшая рядом Алессандра. Он повернулся к ней и их губы встретились.
- Я знаю, о чем ты думаешь, - прошептала Алессандра. - Ты хочешь проникнуть туда, на пустырь.
Виченцо молча кивнул головой. Как утаишь свои мысли от живущей с тобой одной жизнью супруги? Алессандра сильно преобразилась за последние месяцы, и прежде всего изменился ее характер. Долгий путь из Европы в Иерусалим, кочевая походная жизнь, приключения и опасности, которые подстерегали их и в которых она принимала участие, - все это, словно порывом сильного ветра сдуло пыльцу с нежного белокурого цветка, но сам бутон с прекрасными лепестками и гибкий стебель выстояли, окрепли, закалились в этих испытаниях. Детство и наивные грезы остались там, в Генуе, в прошлом; а здесь, перед Виченцо Тропези стояла верная и преданная супруга, умеющая мчаться верхом, держать в руках легкий меч и без промаха выпускать стрелу из тугого лука, пробивая подброшенное им в небеса яблоко, - настоящая амазонка. Ни разу она не жаловалась ему на тяжести перехода, никогда не упрекнула за то, что он увез ее из отчего дома. Похоже даже, что именно такая жизнь: бурная, опасная, полная радостей и тревог, - нравилась и манила ее. И порою до сих пор Алессандра одевала мужское платье и под видом мальчика-оруженосца следовала рядом с Виченцо. Ее любили и оберегали все рыцари Гуго де Пейна, считая ее кто своей дочерью, кто - сестрой, и она отвечала им тем же.
- Я пойду с тобой, - произнесла Алессандра, кивнув в сторону пустыря.
- Об этом не может быть и речи, - твердо возразил Виченцо.
- Пойду непременно, - еще тверже сказала она.
- И не думай.
- Это решено.
- Ты останешься дома.
- Нет, нет, нет и нет! - решительно отозвалась она, наступив ему каблучком на ногу, а Виченцо, посмотрев в ее вспыхнувшие голубым пламенем глаза, понял, что спорить с супругой бесполезно.
- Ну, хорошо, - согласился он. - Но ты будешь слушаться каждого моего слова. Я не знаю что за люди там собираются и насколько они опасны.
Радостная Алессандра повисла на его шее, лукаво прошептав:
- У кого из женщин есть такой милый, смелый и непреклонный супруг?..
Они решили перебраться через забор, когда минует полночь, самое лучшее время для грабителей, заговорщиков и влюбленных.
Мучаясь тревогой и опасениями за судьбу Виченцо и Алессандры, Бизоль де Сент-Омер решил не дожидаться возвращения своего оруженосца Дижона, а самому отправиться в Иерусалим, разыскать там Чекко Кавальканти и вызвать на поединок. Но перед своим отъездом из Тортозы, он надумал отправить с группой возвращавшихся в Европу паломников короткую весточку своей жене в Шампань. Усевшись за обеденный стол, он задумался над первой фразой. И через полчаса корявым почерком вывел: "Любимая любовь моя, Луиза!" Потом решил сделать небольшую передышку и велел слугам подавать жаркое. Покончив с легким завтраком, Бизоль продолжил: "Мой гнедой жеребец подвернул ногу и две недели хромал..." Остановившись, Бизоль с сожалением подумал, что жеребца пришлось продать, но писать о том не стал, чтобы не расстраивать супругу. А о чем же тогда? "Я, кажется, похудел, потому что готовят здесь всякую дрянь. Мы, кстати, уже добрались до Иерусалима. Приеду и все расскажу", - вывел он и задремал. Проснувшись, Бизоль с неохотой продолжил: "Что еще? Все. Пусть Жанетта ждет нашего одноглазого циклопа. Скоро мы все вернемся. Прощай, дорогая Луиза! Береги наших девочек". При воспоминании о дочках, глаза Бизоля увлажнились, и он смахнул с ресниц появившуюся слезу. "Старею, подумал он. - Но не век же мне торчать в этой Палестине?"
Отправив с паломниками письмо, Сент-Омер выехал из Тортозы, оставив несколько своих людей обеспечивать охрану паломников от разбойничьих шаек. В Акре он разыскал вернувшегося туда Роже де Мондидье, который в таверне играл в кости с тремя рыцарями.
- Как успехи? - полюбопытствовал Бизоль, наклонившись над плечом будущего родственника.
- Отстань! - отмахнулся Роже. - Не мешай.
Его единственный глаз горел таким азартом, что, казалось, деревянные стены и вся мебель в таверне должны неминуемо вспыхнуть.
- Едем в Иерусалим, - предложил Бизоль, нисколько не обидевшись. - По слухам, Гуго выезжает с отрядом в Керак, осажденный сельджуками. И Чекко появился...
- Погоди. Мне еще нужно выиграть сбрую к лошади.
Метнув в последний раз кости, и полностью экипировавшись за счет незадачливых партнеров, Роже поднялся из-за стола.
- Вот теперь я свободен, - произнес он, обнимая Бизоля. - Кстати, не встречал ли ты где рыцаря по имени Этьен Лабе?
- Нет.
- Если встретишь, схвати его покрепче и не выпускай, пока не позовешь меня.
- Он что, обыграл тебя в кости?
- Такой человек еще не родился. Просто у меня должок к этому Лабе.
- Тогда я ему не завидую...
Добравшись до Цезарии, друзья выяснили, что маркиз Хуан де Сетина смертельно болен и лежит в доме наместника города графа Франсуа Шартье. Воспалительный процесс, начавшийся у маркиза в сырых подвалах, где он разбирался в архивах, достиг своей высшей стадии, перекинулся на мозг. Надежд на выздоровление почти не было - об этом говорили лучшие доктора Цезарии. Бизоль и Роже тотчас же поспешили к своему старшему другу. Они увидели гнетущую картину: мертвенно-бледный маркиз, обложенный подушками, был без сознания; лицо его исхудало, высохло, походило на голый череп, обтянутый кожей. С губ бредящего маркиза срывались отдельные непонятные слова, фразы. Он не узнавал присутствующих. В ногах его кровати беззвучно плакал, не стыдясь своих слез, всегда такой высокомерный идальго Корденаль. Увидев вошедших в комнату рыцарей, он бросился им навстречу, пытаясь что-то сказать, но слова давились в горле.