Связная Цзинь-Фын

Канонада была слышна и в глубоком подвале дома в центре Тайюани, где находился "следственный отдел" гоминдановской контрразведки.

Сидевший за столом рыжий иностранец приложил носовой платок к расковырянному прыщу и, страдальчески сморщившись, поглядел на появившееся на полотне крошечное пятнышко крови.

- Так вы, доктор, считаете, что девчонка не может говорить? - спросил он у стоявшего напротив стола маленького китайца в форме врача гоминдановской армии.

- Может быть, через неделю она и поправится, - неуверенно проговорил тот. - Ведь, в сущности, она еще ребенок.

- Вы шутник! Неделя! Через два-три дня на моем стуле будет сидеть какой-нибудь красный дьявол, если мы не заставим эту маленькую китайскую дрянь открыть нам, где находятся в городе выходы из катакомб.

Врач молча поклонился. Прыщавый иностранец ничего не мог прочесть на его лице и со злостью отшвырнул недокуренную сигарету.

- Мы должны заставить ее говорить!

Китаец сжал кулаки у груди и виновато проговорил:

- Для этого надо дать ей неделю на восстановление сил...

Тут до слуха рыжего докатились раскаты непрерывных разрывов, грохотавших над городом. Он обеспокоенно поднялся из-за стола:

- Слышите?.. В нашем распоряжении остаются считанные часы. Не время разводить тут лечебницы для партизан... Я доложу Баркли, что из-за вашей непредусмотрительности девчонка не дала нам никаких показаний...

В этот миг над их головами послышался страшный грохот и яркий свет озарил подвал. Маленький доктор уже не видел, как отброшенный взрывом прыщавый иностранец раскинул руки и размазался по стене багрово-серым пятном из мяса, костей, сукна и известки. Гоминдановский врач ничего этого не видел из-под сотни тонн обрушившегося кирпича, под которым исчезло его маленькое, так привычно сгибавшееся в поклонах тело.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава тринадцатая

Командир отряда "красных кротов" не спал всю ночь. Книжка лежала развернутыми страницами к одеялу. Он брал ее и снова клал, не читая; все ходил и ходил из угла в угол по тесному подземелью и здоровой левой рукой нервно тер поверх повязки больную правую.

Так он ходил, когда явился начальник разведки и доложил, что Янь Ши-фань отравился, а в плен взят его военный советник Баркли. Потом пришел начальник штаба и доложил, что с земли прибыла весть: командующий армией приказывает "красным кротам" выйти в город. Задача: ударить гоминдановцам в тыл и облегчить наступление войск НОА.

- Хорошо, - ответил командир и стал отдавать распоряжения, необходимые для вывода отряда в город.

Командир очень хорошо запомнил этот день потому, что тогда он впервые вывел своих "кротов" на поверхность земли, освещенную лучами солнца. Ему это солнце показалось вовсе не заходящим, а поднимающимся над горизонтом. Из-за окружающих гор к нему устремлялись уже последние потоки света, а ему все чудилось, что это заря великой победы, восходящая над Китаем. И, находись под землей, командир вовсе не был оторван от жизни весей страны и знал о великих подвигах народа на фронтах освободительной войны. Но эти подвиги никогда не казались ему такими сверкающе прекрасными, какой предстала сегодняшняя победа, еще не одержанная, но несомненная. Сегодня "кротам" предстоял открытый бой наравне с регулярными частями войск НОА. Это было высокой честью для партизан, и командиру казалось особенной удачей то, что нужно было открыто рядом с полками НОА драться против ненавистных захватчиков.

Все ликовало в душе командира, когда он шел подземными галереями во главе своего отряда. Настроение его было таким приподнятым, что он, всегда тщательно взвешивающий каждое слово начальника разведки, теперь не очень внимательно слушал шагавшего рядом с ним высокого, худого шаньсийца. А тот, как нарочно, именно сегодня, впервые за долгое знакомство с командиром, оказался необычайно разговорчивым. Когда он говорил, даже нечто похожее на улыбку пробегало по его темному, обычно такому хмурому, рябому лицу.

- Ровно десять лег назад, - говорил шаньсиец, - неподалеку отсюда, в моей родной Шаньси, я вот так же шел в полной темноте впереди маленького отряда. Это было мое первое сражение с врагами, и оно едва не стало и последним. Тогда я получил пулю в спину от своих...

Только тут командир бросил на рассказчика удивленный взгляд и мимоходом переспросил:

- Извините, я не ослышался - от своих?

- Да. Это была моя вина: я побежал вперед, в сторону врага, раньше времени, и меня приняли за изменника...

- Зачем же вы побежали? - все так же невнимательно спросил командир.

- Должен вам сознаться, что тогда я не меньше, чем о победе, думал о тех, кто остался на мельнице...

- На мельнице?

Командир споткнулся о камень в подземном ходе и успел уже забыть о своем вопросе, когда начальник разведки сказал:

- Я говорю о мельнице, на которой работал. Там остались моя жена и маленький цветок моей жизни - дочь... Она умела только лепетать: "Мяу-мяу".

- Маленький цветок... - машинально повторил за ним командир и тут же спросил о том, чем были заняты его мысли: - Как вы думаете, что могло случиться с Цзинь Фын?

- Война есть война, - ответил начальник разведки и, направив свет фонаря на новое препятствие, предупредил: - Пожалуйста, не споткнитесь.

- Вы заговорили о вашей девочке, и я невольно вспомнил нашу маленькую Цзинь Фын.

- Она была отличная связная.

- Я не хочу вашего "была"! - несколько раздраженно произнес командир. - Я надеюсь...

- Война есть воина, - повторил начальник разведки.

- Но война не мешает же вам помнить о вашем маленьком цветке.

- О, теперь мой цветок уже совсем не такой маленький - ему одиннадцать лет!

- Вот видите, вы же о нем думаете!

- Да, но только думаю. За десять лет я видел мою дочь всего один раз когда мы проходили через мою родную провинцию. Там она живет и учится в школе для детей воинов... Если бы вы знали, какая она стала большая и ученая! Гораздо более ученая, чем старый мельник, ее отец. - Он подумал и заключил: Если война продлится еще года два, она тоже станет "дьяволенком1" и, может быть, будет связной в таком же отряде, как наш.

- Нет, война на китайской земле не продлится два года, она не продлится даже один год. Заря великой победы уже поднялась над Китаем. Враги бегут, и недалек день, когда мы сбросим в море последнего гоминдановского изменника и последнего интервента. И никогда-никогда уже не пустим их обратно!