Страница 77 из 80
Сейчас он в последний раз сядет за баранку, коснется каждой кнопки, каждого рычажка. Шлем и защитные очки лежали на сиденье; он аккуратно надел шлем, очки подвесил на ремешке на шею и пристроил под подбородком. И забрался на свое место за баранкой.
Здесь спокойно, куда спокойней, чем в клубе. Приятно ощущать ладонями баранку, три маленьких циферблата, окружающие огромный по сравнению с ними циферблат тахометра,— добрые друзья. Эта машина выиграла для него Большие гонки, подарила ему лучшие в его жизни минуты. Чего ради тянуть?
Он достал из кармана красную коробочку, вытряхнул из флакона таблетки, бросил картонку на пол. Тянуть незачем: вот так лучше всего.
Он взял таблетки в рот и с усилием глотнул.
Из клуба Питер Холмс поехал в магазин на Элизабет-стрит, где не так давно покупал садовую косилку. Тут не было ни продавцов, ни покупателей, но кто-то взломал дверь, и конечно же, отсюда растащили кому что понадобилось. Внутри было темновато, электричество отключено. Отдел садовых принадлежностей помещался на втором этаже; Питер поднялся по лестнице и увидел скамейки, те самые, которые ему вспоминались. Он выбрал совсем легкую, с ярким съемным сиденьем — наверно, оно понравится Мэри, а сейчас послужит прокладкой, и скамья не поцарапает крышу машины. Немалого труда стоило протащить скамейку по двум лестничным маршам, вынести за дверь, а там Питер поставил ее на тротуар и вернулся за сиденьем и веревками. На прилавке нашелся моток бельевой веревки. Питер вышел, взгромоздил скамейку на крышу “морриса” и, не жалея веревки, множеством петель привязал покупку ко всем пригодным для этого частям машины. И пустился в обратный путь.
Он был голоден как волк и чувствовал себя как нельзя лучше. Жене он ни слова не говорил о том, что поправился, и не намерен говорить: она только расстроится, ведь теперь она уверена, что они встретят смерть вместе. По дороге домой он остановился у того же кафе, где утром завтракал; тут хозяйничала супружеская чета, оба, судя по виду, пышущие здоровьем выпивохи. На обед Питеру подали жаркое; он уплел две полные тарелки и в довершение солидную порцию горячего пудинга с джемом. Напоследок попросил приготовить ему побольше сандвичей с ломтями говядины — объемистый пакет можно будет оставить в багажнике, Мэри ничего не узнает, а он сможет вечером выйти из дому и втихомолку подзаправиться.
Домой он вернулся среди дня и, не снимая скамью с машины, вошел в свою квартирку. Мэри лежала на кровати полуодетая, укрывшись пуховым одеялом; казалось, в доме как-то холодно и сыро. Питер сел подле Мэри на край кровати.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— Ужасно,— был ответ. — Питер, я так беспокоюсь за Дженнифер. Я никак не могла заставить ее хоть что-нибудь проглотить, и у нее все время расстройство.
Она прибавила еще кое-какие подробности.
Питер пошел через комнату к кроватке и посмотрел на малышку. Она явно осунулась и ослабела, так же как и Мэри. Похоже, обеим очень плохо.
— Питер, а ты как себя чувствуешь? — спросила Мэри.
— Неважно,— ответил он. — Меня два раза тошнило по дороге в город и еще раз на обратном пути. И несет без конца.
Она тронула его за руку.
— Не надо было тебе ездить…
Он улыбнулся ей:
— Зато я купил садовую скамейку.
Лицо Мэри просветлело.
— Правда? Где она?
— На машине. Ты полежи еще под одеялом. Я затоплю камин, в доме станет уютнее. А потом сниму скамейку с “морриса” и ты на нее посмотришь.
— Нельзя мне лежать,— устало сказала Мэри. — Надо все сменить у Дженнифер.
— Я сам сменю, первым делом. — Питер ласково уложил ее поудобнее. — Полежи еще в тепле.
Час спустя в гостиной пылал огонь в камине, а садовая скамейка стояла у ограды, там, где хотелось Мэри. И Мэри подошла к двери на веранду и любовалась покупкой, яркими красками мягкого сиденья.
— Прелесть,— сказала она. — Как раз то, что нам надо для этого уголка. До чего славно будет посидеть там как-нибудь летним вечером…
Зимний день уже кончался, моросил мелкий дождь.
— Питер,— попросила Мэри,— я посмотрела, а теперь, может быть, ты внесешь сиденье на веранду? Или лучше прямо сюда, чтобы высохло. Мне так хочется, чтобы летом оно было такое же красивое.
Питер так и сделал, потом они перенесли дочкину кроватку в гостиную, где уже стало теплее.
— Хочешь чего-нибудь поесть? — спросила Мэри. — У нас полно молока, пей, если можешь.
Он покачал головой.
— Я совсем не могу есть. А ты?
Мэри молча покачала головой.
— А если я приготовлю тебе подогретого коньяка с лимоном? Может, выпьешь?
Она чуть подумала.
— Попробую… — и плотней запахнула на себе халат. — Мне так холодно…
Огонь в камине пылал вовсю.
— Я пойду принесу еще дров,— сказал Питер. — А потом приготовлю тебе горячее питье.
Сгущались сумерки. Питер подошел к поленнице, пользуясь случаем, достал из багажника сверток и съел подряд три сандвича. Когда он вернулся в гостиную с поленьями, Мэри стояла возле дочкиной кроватки.
— Как ты долго! — упрекнула она. — Почему ты там застрял?
— Были кое-какие неприятности,— сказал он. — Наверно, опять пирожки с мясом виноваты.
Лицо Мэри смягчилось.
— Бедный мой Питер. У всех у нас неприятности… — Она склонилась над кроваткой, потрогала дочкин лоб; малышка теперь лежала вялая, видно, уже и плакать не хватало силенок. — Питер, по-моему, она умирает…
Он обнял жену за плечи.
— И я умираю,— негромко сказал он,— и ты тоже. Всем нам уже недолго осталось. Вот чайник вскипел. Давай выпьем это питье.
Он отвел ее от кроватки к камину, где разжег теперь настоящий костер. Мэри села прямо на пол, и Питер подал ей горячее питье: подлил в коньяк кипятка и выжал туда же ломтик лимона. Пристально глядя в огонь, Мэри понемножку отпивала из стакана, и ей стало полегче. Питер и себе приготовил такую же смесь, несколько минут они сидели молча. Потом Мэри сказала:
— Почему все это с нами случилось, Питер? Потому что Россия и Китай стали воевать друг с другом?
Он кивнул.
— Ну, примерно так. Но на самом Деле все гораздо сложнее. Америка, Англия и Россия сперва бомбили военные объекты. А начала все Албания.